Как блестящий бочок яблока сорта «ред делишес», как след на щеке от матушкиной помады, как осенний двор, усыпанный листьями клена, как закат перед самым холодным в году днем, как кровь из ранок на искусанных пальцах, как дышащие паром внутренности растерзанной соседским псом любимой кошки, как кончик сигареты, неотвратимо приближающийся к лицу...

Красный.

Весь Ад был красным — пылал от края до края, выжигая глаза, утомляя мозг.

Великое кровавое море нахлынуло волной, потянуло, протащило, облизало, пощипало, покусало и на мгновение отступило, чтобы позже снова навалиться, сдавить бока, сжать грудную клетку до насильного вскрика, выжать воздух. Ад скалился гнилыми зубатыми пастями-пилами, пялился пустыми глазами-дырами, хватал и царапал когтями-саблями. Он разорвал бы его, непременно разорвал бы, сожрал, вылакал, выскреб до дна, тычась тупыми безносыми рыльцами в самое сочное, самое нежное, зачерпывая грязными лапами висцеральный жир, но зудящее, шкворчащее, налитое клеймо служащего адской псарни Великого Владыки Ада Герцога Абигора каждого брызжущего, захлебывающегося слюной низшего демона обжигало магией и отвращало с шипением. Но нельзя было обмануться — не от каждого могла защитить проклятая метка. Существуй не поднимая глаз, балансируй на цыпочках, ни единым словом не выдай себя, и может, если повезет, избежишь внимания тех, чья немилость дорого обойдется хрупкому беспомощному грешнику.

Но случилось: любопытные осторожные глазки лишь раз вскинулись, чтобы в такой опасной, но такой интригующей близости узреть величие Владыки и его царственного крылатого коня, однако, зачарованные устрашающей картиной, на космическую бесконечность прилипли к прекрасноликому рыцарю в алом доспехе и плаще из огненно-рыжих волос. В окошке откинутого забрала бледная кожа на лбу ангельского лица вдруг закипела, вспучилась, налилась пурпурной флегмоной и лопнула зеленовато-желтым гноем, измызгав угольно-черную гриву животного. В зловонных потоках сукровицы из открывшейся раны вылез, выполз и проморгался пуклый глаз с как бы потекшим, поплывшим вертикальным зрачком. Он бешено завращался в рваных ошметках плоти, закатился на мгновение и резко метнулся к маленькой фигурке, застывшей у ржавой балки с прикованной к ней стаей адских гончих. Палец в остроугольной латной перчатке копьем пронзил сжавшееся в ужасе крохотное сердечко — безмолвный, но ясный приказ.

На подгибающихся ногах, не смея даже подумать о том, чтобы ослушаться, юноша подошел к громаде лоснящегося потом шайра и восседающему на нем Герцогу.

— Ты отправишься к Владыке Белиалу и отнесешь ему это, — с высоты, много превосходящей его собственный рост, в протянутые руки опустился искусно и тонко выполненный серебряный ларец — небольшой с виду, но придавивший свинцовой тяжестью тысяч несдержанных обещаний. Тут на бесстрастном лице сильнейшего из воинов всех легионов расползлась едкая ухмылка. — И пойдешь служить ему — передай, что мой ему щедрый подарок. Наверх тебя проведут. Все понял?

Новость о новом хозяине свернула кровь и впилась иглами под ногти — нет, нет, он только-только начал осваиваться, только сейчас начал привыкать к своему месту среди безудержно рвущейся, неугомонной стаи диких псов. Он научился спать под бесконечный надрывный вой и до хрипоты и кровавой пены оголтелый лай, смирился с извечной тошнотворной режущей нос псиньей вонью, сумел перебороть свой страх перед острозубыми рычащими оскалами хищных вытянутых морд. А теперь его кинут в новый кошмар, пугающий своей роковой неизвестностью больше, чем сформировавшаяся и выданная клеймом псаря реальность...

— П-п-понял, В-в-владыка, — и склонился, ведь иного ответа дать он не мог.

Раздался свист, перекрывший оглушительный балаган собравшихся легионов Ада, и одна из мечущихся в припадке прикованных толстой цепью гончих упала без признаков жизни. Из ее пасти с безвольно вывалившимся набок языком полилось в воздух черное, бесформенное, дымящееся нечто — оно уплотнилось и обрело форму той же собаки, из которой вылезло, но при движении за ней туманным шлейфом плыл рассеянный темный смог.

— Иди за ней.

— С-слушаюсь.

Он двинулся — Ад расступался перед призрачным псом и смыкался ровно за маленьким псарем, слегка наступая на пятки. Юноша не смотрел по сторонам, только на свои дрожащие руки с застывшей в них шкатулкой. И мысли не было узнать, что там, — одно из придуманных им правил для выживания в этом инфернальном месте гласило: никогда не совать свой нос в дела здешних обитателей.

Сейчас уже не было смысла задаваться вопросом, виновен ли он сам в том, что привлек внимание Владыки Абигора, или его всевидящий глаз так и так избрал бы его для этой миссии, — ничего здесь не поддавалось логике, и ничего здесь нельзя было осмыслить и изменить. Только безмолвная и безапелляционная покорность могла избавить от судьбы еще более страшной, чем само нахождение в этом безрадостном отчаянном месте.

Ну кто ж знал, что Ад действительно существует? Любой из грехов доступен к прощению Всевышнего, кроме того, что избрал для себя он, — своей же рукой он отобрал время для его искупления.

В уничижающей насмешке над его глупостью Ад забрал его прижизненное имя и выдал новое — горькая трава, сожаление, Ру.

***

На лестнице перед самой встречей с одним из правителей пес остановился и, сверкнув рубинами глаз, кинулся к нему, вцепившись в голень. Ру вскрикнул от боли и зажмурился, испуганно прижав к себе свою ношу, готовясь защищать ее, а не себя. Только когда он снова открыл глаза, пса уже не было, как не было больше обжигающей метки принадлежности пятнадцатому Владыке Ада и даже следа от неожиданного укуса.

Отдышавшись и собрав всю решимость, на которую был способен, он низко склонил голову и вошел в зал, уже на пороге опускаясь на колени и протягивая на вытянутых руках так утомивший его ларец.

— М-м-ме... М-м-ме-ня п-п-по... — от гнета присутствия Великого Короля его недуг усилился, и каждая буква спотыкалась во рту в убогих, жалких попытках вырваться на свободу. — П-п-по-слал В-в-в... Вла-а-а-адыка... — гласная растянулась, как караван на узкой горной тропе. — Г-г-ге... Гер-цог... — ком встал в горле, мешая проталкивать и без того всегда туго идущие слова. — А-а-а... Абигор, — от мучительных усилий, от иступляющего страха он вспотел. Он задыхался, пиная непослушные, упрямые звуки, с таким трудом извлекаемые из бракованного нутра.

Король Белиал не прерывал всю его долгую прерывистую речь с объяснениями своего появления, и Ру даже засомневался, действительно ли тот находится в зале, но голову поднять так и не посмел.

— Г-г-го... Го-о-о-тов с-с-служить В-в-ва... Ва-а-ам...

Отредактировано Finist (05.04.2026 18:57:14)

Занемевшие, дрожащие от усталости, чужие уже совсем ручки опускались все ниже, пока наконец безвольно не устроились на бедрах, не выпуская, впрочем, свою тяжелую ношу даже на секунду. Шейка утомилась, утомилась и спинка — на них навалилась тяжесть ожидания, иссушила, опустошила. Мысочки, принявшие на себя весь вес, горели погребальным костром, хныкали и молили их отпустить. Окаменевшее, застывшее в ледяной неподвижности тельце никуда не смещалось и старалось даже потише дышать — маленький грызун надеялся, что хищник пройдет мимо, не заметив крохотной добычи или побрезговав ею.

В остальном тут было даже спокойно — резкость Ада не касалась этого места, шум и копоть его остались за пределами стен.

Кусочком апрельского неба сверкнула нежная лазурь демонического глаза, и он споткнулся об нее, удивленный такому чистому невинному цвету — откуда бы ему тут только быть? Но не успел насладиться этой приятной прохладой и свежестью — деловитый палец влез в открывшуюся под давлением полость и стал шариться там неосторожно и грубо, невозмутимо отталкивая воспротивившийся невольно язычок, пересчитывая неоднородные жемчужинки зубов. Среди них вдруг что-то нашел, а найдя, призвал на помощь брата — с ним они ухватились и потянули. Ру зажмурился, замычал, но удержал крик от пронзившей, расколовшей голову боли, вцепился крепче в ларец, чтобы только не распустить руки в глупой попытке удержать или остановить Владыку. Слезки брызнули, преодолев густой частокол ресниц, скатились, пощипав бледные щеки солью, сорвались с крутого обрыва гладкой линии челюсти и весенней капелью разбились о бедра. Из пульсирующей дырки забил красный родник, наполняя рот железом и солью, окрашивая зубы и губы. Кровь, смешанная со слюной, прорвалась было, но Ру успел собрать, втянуть и проглотить.

Что значит «вылечил»?

Раньше его личико морщилось, кривилось, кукожилось некрасиво и неловко, силясь вывернуть буквы так, чтобы наконец они пролезли, выскользнули как гладенькая овальная конфетка-леденец, но получалось, будто изо рта он извлекает причудливые игрушки-головоломки, такие громоздкие, бесформенно-угловатые, уродливые в своей неповоротливости, и сколько бы он ни старался проталкивать беспомощным язычком их поскорее, они каждый раз все равно застревали, перекрывали дыхание, упирались в зубы. Но теперь противные буковки, разбегающиеся оравой оголтелых вредных мальчишек, стали послушными, как после лета в специальном детском лагере для трудных подростков, — взялись за ручки и выстроились в ровные рядочки.

— Шпасибо, — ну, вышло шепеляво из-за слюняво-кровавого супа во рту и онемевшей от боли половины лица, но без единой запинки!

От охватившей эйфории губки растянулись в широкой улыбке — Ру совсем позабыл, кто перед ним и что он тут делает, позабыл о боли и страхе, о службе и миссии, о своей неведомой доле. Какое это облегчение! Какая радость! Стены его тюрьмы пали, и исчезло то, что стояло между ним и всем остальным миром. Не только речь, но будто бы сама мысль освободилась, перестала заедать испорченной пластинкой и топтаться на одном месте.

Он смотрел на своего спасителя, царапался, ранился об острые черты его лица, но не мог отстраниться. Сердце переполнялось благодарностью и иррациональным доверием — никто еще ни в мире живых, ни в мире мертвых не делал для него столько, сколько сделал этот странный демон.

«Соберись, дебил!» — попытался отрезвить его отцовский подзатыльник.

Точно, точно — не стоит забываться. Ему помогли не из сочувствия, а из прихоти — верно, что Владыке неприятно слушать его запинки.

Он снова опустил глазки и шмыгнул носом, подобрав прозрачную соплю, собравшуюся вот-вот выглянуть из норки. Король Белиал пожелал поиграть с ним, и разумеется, нет ни единой возможности отказаться. Думать о том, что будет в случае его проигрыша, он не хотел — отступивший немного ужас мог вернуться и запутать, смутить любую мысль.

Он прикинул: во владениях Герцога Абигора все поставлено на рельсы войны. Каждый грешник, каждый демон трудится на благо невидимого, несуществующего фронта — земля полная лишений, суровый каторжный труд, аскетичный образ жизни самого Владыки... В шкатулке не может быть ничего, что несет только декоративную, праздную функцию, и уж тем более там не может быть того, что как-то поможет именно ему, одному из многих и многих несчастных, оказавшихся здесь.

— Нет.

Но что же там тогда?

Она тяжелая, несмотря на размер, но здесь не действуют законы физики, и что-то большое вполне может лежать в чем-то маленьком. Она холодная, и за часы, проведенные в его ладонях, не согрелась ни на джоуль, но это тоже ни о чем не говорит — то может быть волшебство самой шкатулки. Он не слышал и не чувствовал, чтобы в ней что-то двигалось, даже когда она ходила ходуном в его руках...

Демоны, а особенно Владыки, не выносят друг друга — подарок либо насмешка, попытка оскорбить, либо... Герцог Абигор хочет вступить в вынужденный союз?

Бровки хмурились, губки надувались и сдувались в задумчивости, но нельзя заставлять Владыку ждать дольше — тот и без того с ангельским терпением отнесся к его заиканию.

— Это оружие против общего врага?

Отредактировано Finist (07.04.2026 14:48:23)

Как невозможно расслабиться в обществе гремучей змеи, так и перед Владыкой с его довлеющей, умерщвляющим газом аурой нельзя вдохнуть или выдохнуть свободно. Он растелился бы ниже, растекся позорной лужицей по самому полу, забиваясь в щели, прячась в крохотных выемках и впадинках, — и ниже, еще ниже, так низко, насколько вообще возможно пасть. Затираемый, попираемый, ничтожный безмолвно терпел бы следы от стоп на лице, распластавшись, прилипнув лопатками к полу, выдерживал многотонный вес, — только оставьте его, оставьте его все в покое.

В ответной улыбке не нашлось ничего теплого, ничего доброго и совершенно ничего человеческого — улыбка безумной старухи, приросшей к заборчику маленькой белой церквушки, в каждом встреченном лице узнающей своего погибшего сына; улыбка домашнего тирана, призванная к обещанию «позаботиться»; улыбка еще не подготовленного к похоронам, полежавшего уже много дней мертвеца.

Чудовище с грозящей веселостью глаз уперлось в него своим вниманием, и Ру опустил мордашку, чтобы тут же вскинуться на пульсирующий гнойным нарывом в подкорке сознания неудобный вопрос.

Девственник, девка, педик.

Абигоровские псины пытались: вскочив передними лапами на плечи, валили наземь, прихватывая за шею и двигая тазом в воздухе, имитировали соитие; мокрыми носами утыкались в пах, задирая ткань той тряпки, что была у него вместо одежды, жадно втягивая запах, яростно рыча при попытке оттолкнуть; прикусывали кожу на бедрах и животе, истекая зловонной слюной, лизали где придется, даже как-то жалобно поскуливая, но обжигаемые магией никогда не могли по-настоящему что-то ему сделать. Голодные, бешено-злые надрывались в остервенелом лае, отхаркивались кровью, рыли и жрали землю от неосуществимого желания. Ру видел, как из шерстяных мешочков вылезали их большие влажные пенисы, как они наваливались на слабейших, орудуя ими, как рвали плоть в приступах звериной страсти, как срастались на часы в неловких неудобных позах.

Но он не успел ничего ответить — в зрачках отразилось жуткое преображение, присохло к хрусталику густым плевком на стекле, выжглось руной и запечатлелось на внутренней стороне черепной коробочки — с каждой искажающейся чертой Ру опускался все глубже в бездонный колодец тотального отчаяния.

Помутившее голову сюрреалистическим кошмаром видение вынудило тело оцепенеть, приказало пялиться и ни на мгновение не отрываться от угрозы, но влажное, тугое обращение к бедру разрушило чары.

— Н-н-не н-н-надо... — зашептал перекошенный рот, от страха снова позабывший, как правильно изъясняться.

Он вскрикнул, повалился. Шкатулочка, эта маленькая дрянная шкатулочка-дурочка, источник его проблем, наконец покинула его ручки и, кажется, даже открылась от удара о пол, но Ру уже было не до ее каверзных секретов.

Горячее, липкое, мерзкое проникло внутрь, рассталкивая, разрывая, продвигаясь глубже, или отстранялось ненадолго, чтобы снова напасть. Извивалось там, как посыпанный солью жирный слизень, скользило, набухало, дергалось. Градинки слез мешались с кровавой слюной на подбородке, стекали по шейке, скапливались мутными лужицами в ключицах. Он сам вторил движениям монструозного языка, пытаясь увильнуть маленькой задницей, отстраниться — подальше, подальше. Сжимался, силясь не пропустить, но оно все настаивало и настаивало, и пробиралось-продиралось — неугомонная юркая рыбка-кандиру, страшилками привезенная из экспедиций с берегов Амазонки.

Первобытный ужас накрыл разум покрывалом, как клетку с шумными попугайчиками, оставил невнятное мычание и хлюпанье и редкие вскрики-вспышки. Ру захлебывался извращенной мукой, уже нисколько не стесняясь, упирался и сопротивлялся, выворачивался, коротенькими ногтями-огрызками хватал и царапал все то, до чего только мог дотянуться.

Крупная харя, тупорылая морда не то собаки, не то медведя приблизилась, защелкала, напомнила соседского ротвейлера, что лаем заставлял сердечко судорожно колотиться в висках каждый раз, когда он проходил мимо чужого двора. На какое-то мгновение он убежал от Белиала, почти отполз, перевернувшись на живот, но снова был схвачен и оглушен об пол — дыхание из легких выбило со стоном, он обессиленно замер, придавленный весом, потом захныкал, качая головой, скребясь по полу ногтями, собирая мелкий мусор до кровавых полумесяцев.

За что? За что все это?

Сукин сын. Сукин сын. Он — сукин сын, и его самого выебут как вшивую суку.

Отредактировано Finist (09.04.2026 18:31:05)

В унылом пейзаже бронзово-таупового поля, приминая и ломая иссушенные скелетики мертвой травы, зайчонок бежал, напрягая лапки, вилял, вихлял, заносился, от холодной влажной земли отталкивался упругими пружинами, почти взлетая, но не суждено спастись — клацал уже за спиной в миллиметрах от шкурки жадный зубастый рот, и истеричный лай стучал в лохматеньких ушках, заглушая пульсацию сердца... Клык настиг уязвимое, шилом прорезал нежное — ветер над полем пронес последний заячий писк.

Творилось страшное: раскаленное, распаленное, тяжелое желание между ножек уперлось, потыкалось слеповато, примеряясь к стыдливо-румяной маленькой звездочке, с рыком навалилось и ворвалось. Зверь втиснулся в узкие створочки жемчужницы, розовую перламутровую мякотку разворошил, тончайший переливчатый шелк разодрал объемом плоти, до потаенных покоев добрался и повторил набег. И еще. И еще.

Тоненькая фигурка вытянулась в животных когтях, рогатиной пронзенная, на жгучую острую пытку как на вертел натянутая. Расплавленным свинцом наполнился как бы смущенно подтянувшийся животик, в позвоночник вбился звенящий металлический стержень — чем больнее, тем звонче пел. Тело забыло, как дышать и кричать, — ни вздоха, ни стона, и только ужас стекал с задранного подбородочка хрусталем слез и атласными лентами крови из перекошенного рта.

Виляя задом, маленькая сучка напрягала мышцы до треска рвущегося хлопкового волокна, но напрасно старалась вывернуться: ее трепыхания лишь больше возбуждали неутолимый волчий аппетит, и капкан пасти опускался на плечи снова и снова — ненароком что-то да откусит. Пес капал жирной слюной, хрипло и загнанно дышал в пуховый затылок и раковинку ушка, пуская муравьев под кожу, дергался торопливо и нахраписто, вороша нутро, оставляя после себя горящие угли с шипением и шкворчанием, прикипающие к мясу.

Он — мясо, мясо для грязной псины. Сплавлялись вместе отвращение и отчаяние в медаль позора: волнующее таинство первого раза отдано безумному, пыхтящему от страсти кобелю — Аду уже не придумать над ним издевки хуже этой. Обида собралась тугим шипастым комом в горле и прорвалась скулящими полынными рыданиями и жалкими тинными всхлипываниями.

Кошмар окончился спустя бесконечную неизвестность минут, оставив тушку в бисере пота остывать на полу. Разворошенное змеем гнездышко опустело, но надолго запомнило вопиющее надругательство и свершившуюся трагедию.

Мутные сероватые льдинки зрачков, запутавшиеся в сеточках сосудиков, поплыли за фигурой в белом — хотя смотреть на насильника ему не хотелось, но и отвести от него взгляд было невозможно. Да и все равно не обратить в молитве лицо к небу: даже пробившись через потолок залы и крышу, даже поднявшись над сепиевым фальшивым небом, даже прорывшись через толщу могильной земли и воспарив над деревьями и выше птиц — не встретить ему ангелов и Бога. Никому он там не нужен в Раю, никому его там не жаль.

Как это нечестно, как это подло — и вот оно, хваленое божественное всепрощение? Чем он так плох, что оказался здесь? Чем он заслужил паршивую жизнь на земле и как мог обидеть Всевышнего тем, что от нее, такой мучительной и жалкой, отказался? Почему же ему не досталось ни капли Его любви?

Где-то в глубинах тяжко вздымающейся клетки для сердца черной нефтяной злобой напитывалась взрыхленная холодными вилами жестокости почва души. И отстраненная полупрозрачная мысль появилась раньше осознания и раньше способности что-либо сказать:

«Семя».