Щелчок света достиг её раньше, чем звук — как и должно быть в этом доме, где геометрия пространства была подчинена чёткому расчёту и порядку. Он всегда подавал сигналы раньше, чем казался способен на действия. Дом отвечал: охранная система молчала, камеры моргнули лениво, как будто сомневаясь — тревога или... знакомое вторжение?

Голди приоткрыла глаза. Ресницы дрогнули. Линия скулы коснулась подушки. Она не спала — не по-настоящему. Просто лежала на спине, глядя в потолок, растворяясь в ритме влажного воздуха, в лёгком движении листвы за стеклом.

Сигнал света означал только одно: он здесь.
Не вопрос. Не удивление. Просто данность.

Влажный воздух окутал тело, словно невидимая вуаль. Голди села. Одеяло — тяжёлое, льняное — скользнуло с плеч. В её движениях не было ни спешки, ни театральности — только холодная точность. Так двигаются люди, давно знакомые с угрозами и визитами из прошлого.

На ней была шелковая пижама цвета чайной розы — свободная рубашка, полурасстёгнутая, с тонкой вышивкой по вороту, и короткие шорты. Ткань приятно прилипала к коже — влажность, как всегда, делала всё более ощутимым. Но это её не смущало. Этот дом был построен, чтобы обнажать. Не тело — намерения.

Она спустила ноги на тёплый, полированный паркет и, поднявшись, прошла к зеркалу у гардеробной. Пригладила рукой волосы. Холодная влага на пальцах. Слишком поздно для того, чтобы переодеться. Слишком рано — чтобы делать из этого спектакль.

Ковёр.

Почти несколько лет — и вот он снова здесь. Глупо было бы сказать, что она не ждала его. Не так. Скорее — она знала, что момент настанет. Личности как он не исчезают. Они только уходят в тень, чтобы вернуться — по своей воле или в агонии.

С тех пор, как он исчез с радаров, Голди не вычеркивала его из системы наблюдения. Просто отложила в другую папку. Заморожено. Приостановлено. Неактивно. Но не забыто.
Особенно не после всего, что было с Кощеем. И их первой встречи — в зале суда, когда Ковер был всего лишь марионеткой с зубами, упрямым тенью великого игрока. Тогда он был наглым, дерзким, отчаянным. И слишком живым, чтобы быть просто пешкой.

Она тогда выиграла. Формально. А по сути — они оба вынесли из того суда слишком многое. Слишком личное.

Сквозняк прошёл по дому — он вошёл через одну из открытых стеклянных панелей. Конечно. Ворота были для других.

Голди прошла по лестнице босиком. Шаг за шагом. Лестница — бетонная, открытая, вдоль стены с мхами и лианами. Шум воды внизу — бассейн, отражающий пустоту ночи. Она остановилась на последней ступени и застыла.

Он не видел её.
Пока.
Она видела всё.

Пистолет на столе.
Спина в пальто, раскинутая поза на стуле.
Столь привычное презрение к архитектуре — к её архитектуре — прямо-таки сочилось с него. И всё же — он сидел. Не нападал. Ждал.

Призрачная дрожь прошла по коже. Не страх. Сложность. Словно увидела старое письмо, доставленное спустя десять лет — с подписью, кровью, запахом виски. Это не был человек, способный вернуться просто так. У него всегда был мотив. Всегда цель.

Но что заставляет старого врага — почти призрака — придти в дом, который построен на полной прозрачности? Дом, где всё, от линии света до пыли на пульте, говорит: «я вижу тебя»?

Ответ знал только он. Но она — знала, что спрашивать не станет сразу. Сначала — расстановка фигур.

Голди шагнула вниз. Мягко, но без попытки быть незаметной. Влажный камень приятно холодил ступни. Дом отозвался — шум листьев, дыхание вентиляции. Он почувствует. Обязан почувствовать.

Пока она шла, голова работала без остановки:
Пьян? Возможно. Одна бутылка — на него это почти ничего. Но значит — он пришёл на грани.
Пистолет на столе. Жест? Или капкан? Или и то и другое?
Зачем сюда? Зачем ко мне? Не к фее, не к ведьме, не даже к Джину...

Мысли о Джине неприятно ёкнули. Сейчас было не до него. Не до их мутных договоров, колкостей и вины. Она даже не скажет ему, что Ковер вернулся. А он бы наверняка почувствовал. Воздух менялся, когда такие как он приходили в город. Влажность сгущалась.

Голди подошла к противоположной стороне стола.
Не села. Не заговорила. Только взгляд.

И — пауза.
Секунда. Две. Десять.

Время здесь всегда шло иначе. Она позволила себе вдохнуть — глубоко. И только тогда, не отворачиваясь:

— Интересно... что именно ты хочешь?

Ни «почему ты здесь», ни «чего тебе надо». Эти слова были для посторонних. Не для врагов, что знали, где ты хранишь ключи.

Тон её был ровным. Без тепла, но и без агрессии. В нём было то, что делают прокуроры в суде: завели дело, и теперь пусть говорит сам.

Она видела, как он изменился. Как сидел. Как держал себя. Но это был он.
И она — была собой.

Пока.

Отредактировано Goldie Fisher (28.07.2025 22:00:37)

Она не улыбнулась. Не издала ни звука. Даже не поменяла позу — продолжала стоять, опершись ладонями о край стола, как будто вросла в него. Иногда ей казалось, что она и правда срослась с этим деревом, с его холодной, ровной текстурой — слишком крепкой, чтобы разрушиться, слишком пустой, чтобы спрятаться.

Но в её взгляде что-то изменилось. Совсем чуть-чуть. Плотность воздуха. Вес ожидания. Она ненавидела эти секунды. Между «пришёл» и «зачем». Они всегда были одинаковыми.

Его слова, прозвучавшие неуверенно и будто бы вполголоса, она услышала отчётливо. Особенно последние. Насчёт зелени. Насчёт «служанок». Насчёт попытки свести разговор к чему-то нейтральному. Как будто кто-то заткнул трещину пальцем — но вода всё равно сочилась. Он говорил, как все те, кто не готов смотреть в лицо правде — своей, чужой, никакой. Слова для неё были шумом. Смысл — в паузах.

— Ты пришёл. Не зная зачем. Остался. Не зная, на сколько. Заговорил — и решил прикинуться дураком. Привычный маршрут, Ковёр. — Она не хотела звучать снисходительно. Просто не могла иначе. Ложь утомляла — даже попытка её сымитировать.

Она выпрямилась, медленно обошла стол и встала напротив, через несколько шагов. Сдержанно, как судья, который не торопится выносить приговор, зная, что обвиняемый сам дойдёт до сути, если просто молчать достаточно долго. Она уже знала, чем это закончится. Почти всегда знала. Но позволяла сцене идти своим ходом. Это было уважение — или жестокость. Она не различала.

— И всё же, ты здесь. Не у старой знакомой. Не у очередного бармена. Не в яме, где тебя обычно принимают с песнями и наркотиками. Ты пришёл туда, где тебя не ждут. Где не будут спасать. Где слушают, даже когда не хотят слышать. И именно это пугает тебя. — Фишер чуть склонила голову. Волосы упали на плечо, подрезая острый контур скул.

— Ты выбрал дом, где вода отражает всё, что ты не хочешь видеть. Где запах мяты впивается под кожу. Где всё просто — настолько просто, что это пугает.
Простота этого пространства была её личной местью миру. Никаких намёков. Никаких полутонов. Только живое — или мёртвое. Всё.

Она оглянулась на стену с растениями.

— И да. Я ухаживаю за ними сама. Не потому, что мне нравится возиться с грунтом. А потому, что у зелени есть простая логика: она живёт — или умирает. Без шанса на «попробовать ещё раз». Без торговли.

Вернулась взглядом к нему.

— В этом доме нет служанок. Нет актёров. Нет адвокатов. Только ты. Только я. И вопрос, который ты не в силах произнести. И не потому, что боишься. А потому, что всё ещё надеешься — выкрутиться, остаться на плаву, не заплатить цену. Ты в этом — всегда одинаков.

Она медленно подошла ближе. Не угрожающе — почти по-человечески. Остановилась в метре, чуть сбоку. И, впервые за вечер, заговорила мягче. Почти тихо.

— Я не твой враг, Ковёр. Я просто слишком хорошо тебя знаю. А знание — это оружие. Холодное, чистое. Осторожно заточенное годами наблюдения.

Пауза. Потом она села на соседний стул, не напротив — по диагонали. Чтобы не мешать, но быть в зоне видимости. Это не про доверие. Это про то, чтобы не давить. Не спасать. Не влезать туда, где человек ещё сам может выбрать. Или не выбрать.

— И ты знаешь меня. Достаточно, чтобы не рассчитывать на сочувствие. Но достаточно и для другого.

Она скрестила руки на груди, опустив взгляд на камень пола между ними. Камень был холодным. И устойчивым. В отличие от людей. Она иногда ловила себя на том, что ей проще говорить с полом. Он не отвечает.

— Ты хочешь, чтобы я сказала за тебя. Чтобы я распутала этот твой... клубок. Как раньше. В кулуарах. В тех разговорах, что ты называл «между делом». Прости, но теперь не та сцена.

Вздох. Ровный. Без театра. Внутри было раздражение. Лёгкое. Как комар в комнате. Но она не позволяла ему разрастись — у него не было на это полномочий.

— Я не буду объяснять тебе, зачем ты здесь. Но если останешься — ты сам это услышишь. Рано или поздно. Может, в отражении. Может, в молчании. Может, в том моменте, когда ты перестанешь сыпать фразами, как картами.

Она встала снова — быстро, без паузы. Перешла к консоли, взяла бокал с водой. Вернулась к своему месту. Это движение было для неё якорем. Ничего лишнего. Никаких интонаций. Только факт — вода холодная. Стекло гладкое. Всё остальное — шум.

— Пока можешь сидеть. Молчать. Смотреть. Всё, что хочешь. Но не проси меня играть в эту сцену за двоих.

Глоток.

— Я не актриса. Я Золотая Рыбка. А ты — пришёл ко мне. И это — твой единственный честный поступок за долгое время.

Отредактировано Goldie Fisher (30.07.2025 17:48:02)

Тишина в доме уплотнилась, как вода перед грозой — ни один звук не осмеливался прорвать её. Она молчала. Внутри, где у обычных людей сердце, у неё сжалась тонкая золотая нить, и спираль мысли наматывалась на неё, затягиваясь всё туже.

Он сказал это вслух. Попросил не смерть, не бессмертие, не любовь, не месть. Он просто захотел выйти из игры. Сбросить свой статус, как сбрасывают форму после службы. Раз и навсегда.

Голди могла бы это сделать.

Она действительно могла изменить его положение в обществе. Убрать имя из списка людей, служащих Кощею. Поменять документы, структуру, его связей, даже заново вписать его в городскую иерархию. Она умела это делать без следов. Была в этом почти безупречна.

И всё же…

Сила — даже если она твоя — требует не спешить. Особенно когда речь идёт не о роскоши, не о дворцах, не о креслах в Зале Совета. А о том, чтобы перестать быть частью игры, которую сам же столько лет помогал выстраивать.

Ковёр просил не просто новую роль. Он просил выйти из пьесы целиком. И Голди знала, что такие желания имеют цену — не всегда платёжную в золоте или статусе.

Она видела его взгляд. Уставший. Но не пустой. Уголки его губ всё ещё кривились в полуулыбке — привычной, почти защитной. Он ждал, как и всегда, насмешки, колкости, но не ответа. Потому что понимал: у неё есть право не исполнить.

Это и отличало её от механизмов исполнения. Она выбирала.
Это не Джинн с его правилами и уловками.
Это не уговор. Не сделка.
Это — акт доверия.

И сейчас... она не знала, что с этим выбором делать.

Да, она могла бы освободить его. Помочь выйти чисто. Создать для него другую биографию — чиновника, художника, даже, если захочет, никому не известного садовника в южном районе. Могла бы вычистить все нитки, связывавшие его с подвольем.
Но сможет ли он отпустить это сам?
Уйти — это не просто исчезнуть. Это не просто выйти в дверь. Это — уметь не вернуться. А Голди видела многих, кто просил свободы, а потом сам же приходил её сдавать обратно. Потому что в новых стенах — тишина. А в старых — хоть и боль, но понятная.

Она перевела взгляд на его пальцы, сцепленные у груди, и на татуировку — «Несчастья каждому».
Символ. Обет. Защита. Или клеймо?

Когда он упомянул, что «птичка нашептала» про исполнителя желаний — и что, сложив два и два, он понял, кто она такая, Голди не пошевелилась. Внутри у неё что-то защёлкнуло, как стеклянный замок. Не треснуло — именно защёлкнуло: чётко, точно, необратимо. Её взгляд не стал ни злее, ни мягче — просто стал прямым. Острым. Не враждебным — профессиональным.

— Навёл справки? — её голос прозвучал спокойно, но в нём чувствовалось: она услышала. И запомнила. Она не улыбнулась. Не прищурилась. Не бросила колкость. Это было бы слишком дешево.

— Любопытство, конечно, не порок. Но ты ведь не просто слушал — ты искал. Проверял. Перепроверил. — она прошлась взглядом по его лицу, как будто пыталась понять, где именно он копал. Кто пел. Сколько пыли поднял.

— Ты всегда был хорош в сборе информации, — добавила она спустя пару секунд, с ноткой — нет, не восхищения — допуска. — Особенно когда речь шла о выживании.
Пауза.
— Иногда я думаю, что если бы ты не стал шакалом у Кощея, был бы превосходным библиотекарем. Или прокурором.

Это почти звучало как шутка. Почти.

Но что бы он ни ответил — она уже развернула внутри себя папку на его имя. И добавила туда новую строку: «Он знал. И не сказал сразу.»

Она не сердилась. Голди очень редко злилась. Но справки о ней... Это был ход, который нужно будет взвесить. Особенно теперь, когда он просит то, что в её власти. Слишком многое начинает накладываться друг на друга.

Она не любит, когда её ловят без предупреждения.

Если она даст ему свободу — он будет знать, что это не его заслуга. Что это её дар. И когда-нибудь, если не справится, он может начать ненавидеть её за это. Не той лютой ненавистью, которой пылают сердца врагов, а той глухой, неутолимой злобой, что рождается в душе сломленного — когда спаситель становится мучителем.

— Ты просишь многого, — сказала она наконец, тихо, почти ласково, как говорят тому, кто просит невозможного, зная, что тот всё равно попросит. — Больше, чем золота. Больше, чем трона. Ты просишь, чтобы я изменила карту, по которой ты блуждал всю жизнь.

Она вздохнула.

— Ты должен понимать: я не заменяю души, не меняю прошлое, не избавляю от теней. Я могу поменять фон. Я могу открыть двери. Но пройти сквозь них — уже не моя задача.

Она отвела взгляд в сторону. Тихая гладь бассейна отражала два силуэта — такие разные, но в глубине чем-то неуловимо схожие. Губы её дрогнули в тени мимолётной, мысленной улыбки.

— Я ещё не знаю, заслужил ли ты это. Убеди меня... — фраза прозвучала тихо, но с густым, обволакивающим резонансом.

Она молчала какое-то время после того, как он закончил. Молчание в её доме всегда казалось плотным, как вода в верхнем аквариуме — прозрачным, но с ощутимым давлением.

Под тонким куполом падал водопад, шумел бассейн, и капли стекали по листьям вертикального сада, оставляя блеск на зелени. Всё это казалось нарочито умиротворённым фоном для разговора, в котором умиротворения не было и близко.

Внутри у неё медленно поднималось то же самое чувство, что она испытывала, когда кто-то, облечённый умом и опытом, приходил к ней и начинал заворачивать просьбу в красивую оправу, лишь бы не назвать её настоящим именем — «сделай за меня».

Он говорил о луне, о прошлых десятилетиях, о кошках-мышках, о свободе и демонах. Говорил складно, с паузами, с той самой интонацией, которая обычно располагает собеседника к сочувствию. И да, она уважала его ум — именно поэтому и была раздражена. Потому что он прекрасно понимал, как всё это звучит, и всё же говорил.

— Ты ведь знаешь, что я слышу? — Голди чуть сместила бокал в сторону, чтобы капля конденсата, дрожащая на краю, упала на стол. — Я слышу, что ты снова хочешь, чтобы выбор был не твоим.

Она говорила ровно, но в мыслях её слова звучали жёстче. «Ещё один человек, который надеется, что если он не нажмёт на спуск, то и ответственности за выстрел у него не будет.»

— Все эти красивые признания… — она провела пальцами по краю бокала, — они работают только тогда, когда за ними идёт действие. Не просьба. Не намёк. Не «оставлю это на твоё усмотрение».

В памяти всплыло лицо женщины из старого портового города, которая пришла к ней почти век назад. Просила «новую жизнь» — без долгов, без мужа-тирана, без прежнего имени. Голди дала ей всё, что могла: дом, статус, возможность уехать. Через три года та вернулась в тех же драных туфлях и с тем же выражением глаз. Всё, что ей дали, она обменяла на старые привычки.

— Ты говоришь, что устал. — Голди чуть склонила голову, будто изучала его под другим углом. — Но усталость — это не повод снимать с себя ответственность.

Вода в аквариуме над ними мерцала мягким светом, отбрасывая голубые отблески на стол. Она смотрела на него через эти блики и ловила себя на том, что видит в нём не только собеседника, но и потенциального повторителя чужих ошибок.

— Ты просишь изолятор. — Её голос оставался тихим, но теперь в нём проступала сталь. — Думаешь, если я запру тебя в идеально выстроенных условиях, ты вдруг поймёшь, кто ты без «нашёптываний»? Может, поймёшь. А может, просто начнёшь нашёптывать сам себе.

Она вспомнила один из своих ранних даров: мужчину, который просил дворец, чтобы «жить честно, без нужды». Дворец он получил. Через год дворец стал рассадником интриг, через два — ареной для скандалов, через три — руинами, потому что хозяин обвинил стены в том, что они «не дают дышать».

— Я могу дать тебе всё, о чём ты говоришь. Могу забрать всё, что у тебя есть сейчас, и построить вокруг тебя условия, которые будут казаться идеальными. Но если ты сам не знаешь, что будешь с ними делать — зачем? Чтобы потом сказать, что это была моя идея, а ты просто пошёл по предложенному пути?

Она чуть подалась вперёд.

— Так вот, я не собираюсь давать тебе этот комфортный способ избежать выбора. Не сегодня.

Она не повышала голоса, но каждый её слог был чётким, как при оглашении приговора.

— Если ты хочешь «шанс» — определи, что он значит лично для тебя. Не общие слова, не философию. Конкретику. Что ты сделаешь первым делом, когда получишь эту свободу? Как поймёшь, что достиг того, чего хотел? И главное — что будешь делать, когда поймёшь, что первый план не сработал?

Внутри она уже знала, что даже если он принесёт ей этот «план», это не будет гарантией. Планы рушатся. Люди возвращаются к старому. Но хотя бы так она сможет увидеть, насколько он готов брать на себя последствия.

— Ты умный, Ковёр. И, как любой умный человек, можешь построить иллюзию так, что в неё поверит даже тот, кто её создаёт. Я не верю иллюзиям.

Она взяла бокал и сделала маленький глоток, не сводя с него взгляда.

— Принеси мне не рассказ, а схему. Сухую, простую, неприятную. Без пафоса. Тогда я решу, достоин ли ты того, о чём просишь.

Её лицо оставалось спокойным, но внутри всё было собрано в тугой узел. Не из злости — из понимания, что слишком часто такие просьбы заканчивались одинаково.

— А пока… — она чуть отвела взгляд в сторону аквариума, где плавала медленно мерцающая сфера, — ты просто хочешь, чтобы кто-то принял решение вместо тебя.

Она вернула взгляд на него и добавила уже тише, но с той же твёрдостью:

— Со мной так не работает.

Она сидела, не меняя позы, спина прямая, ладони сложены на колене, взгляд направлен на него, но в нём не было ни раздражения, ни насмешки — только холодная сосредоточенность, как у человека, который взвешивает цену сделки, а не эмоции собеседника.

— Знаешь, Ковёр, — начала она ровно, но в голосе чувствовалась едва уловимая усталость, — ты говоришь, что у тебя нет плана. Но то, что ты сейчас озвучил — это и есть план, просто… другой. Наблюдать, ждать, понять себя — это всё равно движение. Даже если ты его видишь как отсутствие движения.

Она слегка наклонилась вперёд, локти уперлись в стол, пальцы сцепились замком.
— Разница между нами не в том, что я строю чёткие схемы, а ты — нет. Разница в том, что я умею считать последствия, прежде чем сделать шаг. Ты же, кажется, готов идти, не глядя под ноги. Иногда это… срабатывает. Чаще — нет.

Голди на мгновение отвела взгляд, словно проверяя, не дрогнет ли в ней привычная холодная отстранённость.
— И нет, я не думаю, что ты пришёл ко мне просто сбросить ответственность. Но давай будем честными: ты хочешь, чтобы кто-то другой стал ключом к двери, которую ты сам не в состоянии открыть. Ты готов рискнуть тем, что за ней, даже не зная, есть ли там вообще выход.

Она позволила себе короткую, почти невесомую паузу.
— Ты спрашиваешь, что бы я сделала на твоём месте, если бы мой последний шанс не сработал? — тихо повторила она, чуть поджимая губы. — Я бы нашла другой. Неважно, насколько он был бы мал. Потому что, когда у тебя нет шанса, ты его выдумываешь. Это — не надежда, это инстинкт.

Её взгляд снова вернулся к нему, жёсткий, но не осуждающий.
— Но если я соглашусь, ты должен понимать: моё исполнение не будет выглядеть так, как ты, возможно, сейчас себе представляешь. Я не вычеркну кусок твоей памяти, не оставлю тебя пустой оболочкой без привязок. Ты останешься собой. Просто… мир вокруг подстроится так, что твоё прошлое перестанет держать тебя за горло. Тебя отпустят. По собственной воле. Потому что ты им больше не нужен.

Она медленно выдохнула, взгляд чуть смягчился.
— Это не чудо. Это не очищение. Это всего лишь — перестановка фигур на доске. Но иногда и этого достаточно, чтобы перестать играть в чужую игру.

Пальцы чуть сильнее сжали друг друга.
— Я сделаю так, что у тебя появится пространство для того самого эксперимента, о котором ты говоришь. Никто не будет тянуть за нитки. Но что ты с этим сделаешь — твоё решение. Если в итоге ты сам вернёшься в ту же клетку, я не стану тебя вытаскивать во второй раз.

Она отвела взгляд в сторону, на чашу с овощами, будто проверяя, всё ли на своих местах.
— Ты хочешь понять себя? Хорошо. Но имей в виду: иногда, когда убираешь стены, обнаруживаешь, что клетка была не снаружи. И к этому нужно быть готовым.

Голди снова посмотрела на него, прямо и спокойно.
— Так что подумай ещё раз. Не о том, чего ты хочешь сейчас, а о том, что будешь делать, когда получишь это. Потому что в этот момент — уже никто, кроме тебя, не будет виноват.

Голди слегка отклонилась назад, позволив себе на мгновение оторвать локти от стола. Пальцы, до этого сцепленные в замок, теперь лежали расслабленно — один указательный слегка постукивал по ребру ладони, будто отмеряя невидимые такты. 

— Должен? — её голос прозвучал тише, но с той же ровной натянутостью струны. — Это слишком грубое слово для того, что будет между нами. 

Она провела рукой над чашей с фруктами, не касаясь, лишь слегка сдвинув её к центру — жестом, больше похожим на расстановку фигур перед решающим ходом. 

— Я не возьму у тебя ни тела, ни душу, ни даже обещаний, — она чуть склонила голову и уголком губ допустила тень усмешки. — Поверь, ты сильно переоцениваешь их ценность. На рынке они не стоят так дорого, как тебе кажется.

Пауза. Внутри — лёгкий укол раздражения: опять они думают, что плата — это монеты или услуги. Никто не понимает, что самое дорогое — это согласие принять то, что получится.

— После этого пути назад не будет, — продолжила она, удерживая его взгляд. — Я сниму с тебя цепи, но не заменю их новыми. Формально ты станешь свободен. Настолько, что даже твоя память начнёт сомневаться: а было ли это важно? А было ли вообще? 

Она медленно выдохнула, давая словам осесть. 

— Но если завтра ты проснёшься и поймёшь, что пустота осталась — тебе придётся научиться жить с ней. Без попыток обвинить меня, Ковчег, Кощея или кого угодно. Потому что я лишь уберу преграду. Всё остальное — твоя работа. 

Вот и вся сделка. Мелькнуло у неё внутри. Не помощь, не спасение — просто точка, от которой он пойдёт один.

Голди откинулась на спинку стула, скрестив ноги. 

— Единственное, чего я попрошу — чтобы, когда начнёт давить тишина, ты не пришёл просить вернуть всё как было. 

Её глаза чуть сузились — не в угрозе, а в проверке: Понял ли? Это не риторика. Это условие.

— Ты назвал это шансом. Пусть так. Но шанс — это не гарантия. И если ты привык мерить жизнь тем, что получаешь взамен — здесь придётся переучиться. Ты платишь тем, что отказываешься от идеи возврата. 

Ладонь, лежавшая на столе, медленно развернулась вверх — жест, одновременно открытый и безжалостный. 

— Взамен я получу только уверенность, что мы закрыли этот разговор раз и навсегда. А ты — не объект моей заботы, а человек, который взял решение в свои руки. 

Она отвела взгляд к окну, давая ему секунду вне прицельного внимания. Он думает, что покупает свободу. На самом деле — берёт ответственность. Просто ещё не знает, что это одно и то же.

Повернувшись назад, Голди кивнула: 

— Вот и всё, что ты будешь мне должен — честно прожить то, что получишь. 

Тень усталости скользнула по её лицу — не от него, а от вечного повторения одних и тех же условий. Но уже в следующее мгновение лицо снова стало ровным, как вода в замёрзшем озере. 

— Если ты согласен, — ладонь оставалась открытой, — мы можем начинать. 

Голди чуть повела бровью, когда он, поколебавшись, вложил ладонь в её раскрытую руку. Этот жест не имел магической силы — она и не рассчитывала, что он воспримет его так буквально. Лёгкий смешок, почти беззвучный, сорвался с губ:
— Если это репетиция венчания, то мы явно без свидетелей и колец, — заметила она, и в её голосе отразилось что-то между насмешкой и теплом.

Внутри мелькнула мысль: мужчины иногда боятся простых вещей сильнее, чем смертельных приговоров. Протянутая ладонь — и уже тысячи догадок. А всё, что требовалось, — просто согласие.

Она слегка повела пальцами, словно закрывая книгу, и медленно опустила руку на стол. Жест — конец формальностей.
— В моей сказке всё проще, — сказала она тоном, будто рассказывает секрет, который передаётся только на кухне, при свете ночника. — Ты идёшь домой. Жизнь сама начнёт новый круг, как вода в омуте, в который кинули камень. Поначалу круги будут заметны, потом уйдут вглубь, а ты однажды поймаешь себя на том, что не помнишь, где тот камень утонул.

В мыслях промелькнуло: и если хватит ума, он не станет нырять за ним. Но это уже не её забота.

Она откинулась на спинку стула, вытянув ноги и переплетя пальцы на коленях. За окном, там, где улица тонула в тумане, небо уже наливалось бледным золотом — та самая минута, когда ночь признаёт поражение. Разговоры затянулись настолько, что рассвет застал их вместе. Это было редкостью. Дольше мужчины в её доме не задерживались. Ни по доброй воле, ни по стечению обстоятельств.

Голди перевела взгляд на него, но уже не в режиме прокурора или исполнителя желаний. Скорее, как на человека, который заглянул за кулисы чужого спектакля. Её мысли лениво перебирали события ночи: как всё началось с холодных слов, а закончилось — почти тихой беседой, где главная цена — не золото, а возможность уйти и не обернуться.

Она позволила себе короткую паузу, прежде чем заговорить снова:
— Знаешь, в старых сказках всегда есть ловушка. Мол, исполненное желание — это плата за что-то ценное. Люди думают, что ценность в самих вещах. Но на самом деле всё наоборот. Самое трудное — это жить после того, как тебе ничего не мешает. — Она не улыбалась, но и суровости в её голосе не было. Просто факт, без украшений.

Внутри промелькнула привычная усталость — та, что приходит от сотого повторения одного и того же предупреждения. Её работа всегда была на границе между чудом и холодным расчётом. И как бы красиво это ни выглядело со стороны, суть оставалась прежней: дать человеку шанс и отпустить.

Вставать она не спешила. Слишком много утекло за эти часы, чтобы торопиться ломать тишину. Пусть он уйдёт сам, без указаний. Ей нравилось, когда люди понимают, что момент завершён, и уходят, не дожидаясь лишних слов.

— Так что, — Голди чуть прищурилась, — считай, мы уже всё сделали. Остальное допишет твоя жизнь.

В мыслях прозвучало тихое: а моё участие на этом заканчивается. Но вслух она не сказала ни слова.