В свете софитов можно наблюдать, как тянется от круглых столиков, застланных дорогими, украшенными вышивкой и игривой золотой бахромой скатертями, закручивающийся в спирали дым от сигар.

На мгновение её это увлекает. В этих медленно перетекающих узорах можно попробовать разглядеть какие-то знамения, а можно поискать в них знакомые очертания и непременно найти. А можно просто наблюдать, как побочные продукты горения превращаются во что-то, но тут же рассеиваются в ничто.

Она переводит взгляд на супругов - они одно, но два, и это хорошо, ведь два это часто гораздо лучше, чем один, а она жадная и ей всегда нужно больше. Страшненькие, конечно - мой их, три мочалкой до ссадин, мажь кремами, укладывай волосы, наряжай в дорогие костюмы, обвешивай украшениями, но ситуацию всё равно не исправишь. Как были маленькими рыжими уродцами, так ими и остались, несмотря на все приложенные усилия.

Но ей это нравится.

Есть в этом какой-то особенный шарм. Не проклятье, не наказание, не ошибка - осознанный выбор завистливой к чужой красоте женщины. Ведь это ничего, что они совсем не симпатичны, её красоты хватит на них троих.

Белоснежка лениво скользит глазами по залу и собирает якобы случайно брошенные в их сторону взгляды. Мужчины в смокингах и костюмах, с выступающими волевыми подбородками, с орлиными профилями, со скулами острыми, как зубы хищных рыб, пялятся на них удивлённо и возмущённо. В воздухе висят удушливые вопросы - что есть у этих ржавых маленьких поганцев, чего нет у них? Почему столь впечатляющая особа, как Белоснежка, отдала предпочтение столь неказистой компании?

Должно быть, в этих узких лбах вертится одна и та же мыслишка - из-за денег, конечно. Ах, знали бы они. Знали бы они, как ошибаются. Белоснежке доставило бы большое удовольствие посмотреть, как вытягиваются все эти надушенные одеколоном лица от знания, что в обоих карманах её супругов лишь несколько звонких монеток на автобус и то на крайний случай - вдруг потеряются, глупышки.

А женщины? Все эти женщины в изысканных нарядах, обвешанные жемчугами и бриллиантами, с губами, густо обведенными алыми помадами, с ресницами, слипшимися от туши, и румянами, нанесёнными на скулы, в отчаянной надежде продать краску на щеках как естественный румянец невинной юности. А глаза хищные, злые, режущие. Поджатые, как у скупых старух, губы выдают желчную зависть, разъедающую их изнутри.

Кроме них тут нет больше сказок, а значит, и соревноваться ей здесь не с кем. Сказочная красота легко превосходит человеческую, и ей даже нет особой нужды стараться.

Но она старается.

Белоснежной коже не нужна пудра, призывно алеющим щекам - румяна, пухлым ярким губам - помада, а длинным ресницам - тушь. Но всё это педантично нанесено на её и без того прекрасное личико. Шея её так же украшена драгоценным колье. Элегантное вечернее платье с открытыми плечами тесно облегает все соблазнительные изгибы её идеальной фигуры. Потому что она не может себе позволить уступить даже в такой глупой игре, как "мода". И все это ради этих взглядов, полных вожделения или зависти, ради смятения, которое вызывает она одним лишь своим появлением. Именно такие взгляды дарят ей ощущение, что она все еще самая красивая женщина на всем белом свете.

От своих наблюдений, вызывающих сегодня только улыбку, она снисходит обратно к Зеркалу - возлюбленным супругам, маленьким и неказистым, теряющимся на фоне плечистых мужей и разодетых девиц.

– Милые, вас это пугает? Знаю-знаю, вы не любите больших пространств, но бояться не нужно, ведь я рядом, - голос её мягкий, ласковый, но Зеркальцу ли не знать, какой обманчивой может быть её мягкость. Впрочем, сейчас нет никакой угрозы, она в хорошем расположении духа, сегодня она щедра на нежность и проявления своей холодной ядовитой любви.

Рука в длинной чёрной перчатке тянется к бокалу. Она скользит пальцем по кромке и медленно стекает вниз, следуя изгибам стекла. Удивительное дело - стекло такое хрупкое, такое чистое, такое гладкое, а добавь к нему свинец и ртуть и создашь нечто волнующее и загадочное, никем не понятое, но всех запечатляющее и впечатляющее. И всё ещё хрупкое, и всё ещё чистое, и всё ещё гладкое, но теперь с такой властью, какой нет ни у одного другого предмета. А добавь к этому всему сознание и тело и получится игрушка, не знающая себе равных.

Их, таких маленьких и хрупких, приятно бить острой шпилькой, приятно перебирать и собирать острые осколочки, приятно резаться о них и плавить собственным ядом. Но приятно и ласкать их. Целовать эти тонкие губы и прозрачную пергаментную кожу, обнимать узкие костлявые плечи, считать ржавые веснушки на лице и теле. И наслаждаться их трепетом, то от боли, ужаса, унижения, то от сладкой близости и щемящей сердце нежности.

А почему не папильончики, скажем? Или еще лучше парочку золотистых львиных тамаринов. Такие же маленькие рыжие страшилы и кривляться будут не менее смешно.
Может, они будут любить её так же сильно, может, будут охотно сидеть на её руках, может, тоже будут смотреть только на нее. Может, крохотные обезьяньи черепушки тоже будут забавно трещать под ее ступней... Но все же это не то. Разве сможет она их мучить целую вечность? Разве будут они при этом продолжать восхищаться ей?

Нет. На такое способны только они. И они теперь ее. Раз и навсегда, а в их бессмертном случае это может длиться очень и очень долго.

– Может, и глупый, - улыбается, пожимает плечами. - Мне как-то все равно, - ей и правда без разницы, пусть глупое, но это место в любом случае дало ей куда больше возможностей, чем было в собственной сказке. - Но все же, что вы имеете в виду?

Она делает глоток и ощущает вкус вина - хорошее, вызревшее и не легкомысленное. Исключительное. Потому что она достойна только особенных вещей.

Сейчас она смотрит на них, и они кажутся ей очень милыми. Маленькие, помутневшие от вина глазки следят за ней и, должно быть, гадают, о чем же она думает. А она не думает почти ни о чем, ведь сейчас ей хорошо - сегодня она центр этого зала, а может быть, и этого города, а может быть, и вовсе всего мира. Так по крайней мере она себя сейчас ощущает.

Когда они перетекают к ней поближе, так близко, что у присутствующих не остается никаких сомнений в том, в каких они отношениях, то она взволнованно выдыхает. Даже сквозь музыку доносятся удивленное перешептывание и возмущенный гул. Ее это только больше веселит - эти глупые мещане, должно быть, не могут осознать настолько вопиющего контраста. Ведь они не знают, что она ужасна настолько, насколько прекрасна. И как же забавно, что выдержать ее невыносимый характер способны только они - крошечное хрупкое Зеркальце.

- Не так. Ближе, - говорит и сама тянется руками к их головкам, зарываясь пальчиками в медь волос и притягивая. Но и этого мало, она сжимает кулак правой руки, натягивая паутинки волос, и вынуждает задрать голову так, чтобы заглянуть в лицо, и тут же прижаться губами к будто заляпанной грязью щеке, оставляя алый смазанный след от помады. - Хм... Хочу танцевать.

Отредактировано Magic Snow White (29.09.2025 13:05:58)