В свете софитов можно наблюдать, как тянется от круглых столиков, застланных дорогими, украшенными вышивкой и игривой золотой бахромой скатертями, закручивающийся в спирали дым от сигар.

На мгновение её это увлекает. В этих медленно перетекающих узорах можно попробовать разглядеть какие-то знамения, а можно поискать в них знакомые очертания и непременно найти. А можно просто наблюдать, как побочные продукты горения превращаются во что-то, но тут же рассеиваются в ничто.

Она переводит взгляд на супругов - они одно, но два, и это хорошо, ведь два это часто гораздо лучше, чем один, а она жадная и ей всегда нужно больше. Страшненькие, конечно - мой их, три мочалкой до ссадин, мажь кремами, укладывай волосы, наряжай в дорогие костюмы, обвешивай украшениями, но ситуацию всё равно не исправишь. Как были маленькими рыжими уродцами, так ими и остались, несмотря на все приложенные усилия.

Но ей это нравится.

Есть в этом какой-то особенный шарм. Не проклятье, не наказание, не ошибка - осознанный выбор завистливой к чужой красоте женщины. Ведь это ничего, что они совсем не симпатичны, её красоты хватит на них троих.

Белоснежка лениво скользит глазами по залу и собирает якобы случайно брошенные в их сторону взгляды. Мужчины в смокингах и костюмах, с выступающими волевыми подбородками, с орлиными профилями, со скулами острыми, как зубы хищных рыб, пялятся на них удивлённо и возмущённо. В воздухе висят удушливые вопросы - что есть у этих ржавых маленьких поганцев, чего нет у них? Почему столь впечатляющая особа, как Белоснежка, отдала предпочтение столь неказистой компании?

Должно быть, в этих узких лбах вертится одна и та же мыслишка - из-за денег, конечно. Ах, знали бы они. Знали бы они, как ошибаются. Белоснежке доставило бы большое удовольствие посмотреть, как вытягиваются все эти надушенные одеколоном лица от знания, что в обоих карманах её супругов лишь несколько звонких монеток на автобус и то на крайний случай - вдруг потеряются, глупышки.

А женщины? Все эти женщины в изысканных нарядах, обвешанные жемчугами и бриллиантами, с губами, густо обведенными алыми помадами, с ресницами, слипшимися от туши, и румянами, нанесёнными на скулы, в отчаянной надежде продать краску на щеках как естественный румянец невинной юности. А глаза хищные, злые, режущие. Поджатые, как у скупых старух, губы выдают желчную зависть, разъедающую их изнутри.

Кроме них тут нет больше сказок, а значит, и соревноваться ей здесь не с кем. Сказочная красота легко превосходит человеческую, и ей даже нет особой нужды стараться.

Но она старается.

Белоснежной коже не нужна пудра, призывно алеющим щекам - румяна, пухлым ярким губам - помада, а длинным ресницам - тушь. Но всё это педантично нанесено на её и без того прекрасное личико. Шея её так же украшена драгоценным колье. Элегантное вечернее платье с открытыми плечами тесно облегает все соблазнительные изгибы её идеальной фигуры. Потому что она не может себе позволить уступить даже в такой глупой игре, как "мода". И все это ради этих взглядов, полных вожделения или зависти, ради смятения, которое вызывает она одним лишь своим появлением. Именно такие взгляды дарят ей ощущение, что она все еще самая красивая женщина на всем белом свете.

От своих наблюдений, вызывающих сегодня только улыбку, она снисходит обратно к Зеркалу - возлюбленным супругам, маленьким и неказистым, теряющимся на фоне плечистых мужей и разодетых девиц.

– Милые, вас это пугает? Знаю-знаю, вы не любите больших пространств, но бояться не нужно, ведь я рядом, - голос её мягкий, ласковый, но Зеркальцу ли не знать, какой обманчивой может быть её мягкость. Впрочем, сейчас нет никакой угрозы, она в хорошем расположении духа, сегодня она щедра на нежность и проявления своей холодной ядовитой любви.

Рука в длинной чёрной перчатке тянется к бокалу. Она скользит пальцем по кромке и медленно стекает вниз, следуя изгибам стекла. Удивительное дело - стекло такое хрупкое, такое чистое, такое гладкое, а добавь к нему свинец и ртуть и создашь нечто волнующее и загадочное, никем не понятое, но всех запечатляющее и впечатляющее. И всё ещё хрупкое, и всё ещё чистое, и всё ещё гладкое, но теперь с такой властью, какой нет ни у одного другого предмета. А добавь к этому всему сознание и тело и получится игрушка, не знающая себе равных.

Их, таких маленьких и хрупких, приятно бить острой шпилькой, приятно перебирать и собирать острые осколочки, приятно резаться о них и плавить собственным ядом. Но приятно и ласкать их. Целовать эти тонкие губы и прозрачную пергаментную кожу, обнимать узкие костлявые плечи, считать ржавые веснушки на лице и теле. И наслаждаться их трепетом, то от боли, ужаса, унижения, то от сладкой близости и щемящей сердце нежности.

А почему не папильончики, скажем? Или еще лучше парочку золотистых львиных тамаринов. Такие же маленькие рыжие страшилы и кривляться будут не менее смешно.
Может, они будут любить её так же сильно, может, будут охотно сидеть на её руках, может, тоже будут смотреть только на нее. Может, крохотные обезьяньи черепушки тоже будут забавно трещать под ее ступней... Но все же это не то. Разве сможет она их мучить целую вечность? Разве будут они при этом продолжать восхищаться ей?

Нет. На такое способны только они. И они теперь ее. Раз и навсегда, а в их бессмертном случае это может длиться очень и очень долго.

– Может, и глупый, - улыбается, пожимает плечами. - Мне как-то все равно, - ей и правда без разницы, пусть глупое, но это место в любом случае дало ей куда больше возможностей, чем было в собственной сказке. - Но все же, что вы имеете в виду?

Она делает глоток и ощущает вкус вина - хорошее, вызревшее и не легкомысленное. Исключительное. Потому что она достойна только особенных вещей.

Сейчас она смотрит на них, и они кажутся ей очень милыми. Маленькие, помутневшие от вина глазки следят за ней и, должно быть, гадают, о чем же она думает. А она не думает почти ни о чем, ведь сейчас ей хорошо - сегодня она центр этого зала, а может быть, и этого города, а может быть, и вовсе всего мира. Так по крайней мере она себя сейчас ощущает.

Когда они перетекают к ней поближе, так близко, что у присутствующих не остается никаких сомнений в том, в каких они отношениях, то она взволнованно выдыхает. Даже сквозь музыку доносятся удивленное перешептывание и возмущенный гул. Ее это только больше веселит - эти глупые мещане, должно быть, не могут осознать настолько вопиющего контраста. Ведь они не знают, что она ужасна настолько, насколько прекрасна. И как же забавно, что выдержать ее невыносимый характер способны только они - крошечное хрупкое Зеркальце.

- Не так. Ближе, - говорит и сама тянется руками к их головкам, зарываясь пальчиками в медь волос и притягивая. Но и этого мало, она сжимает кулак правой руки, натягивая паутинки волос, и вынуждает задрать голову так, чтобы заглянуть в лицо, и тут же прижаться губами к будто заляпанной грязью щеке, оставляя алый смазанный след от помады. - Хм... Хочу танцевать.

Отредактировано Magic Snow White (29.09.2025 13:05:58)

Разумеется, Зеркало не умеют танцевать танго — ни аргентинский, ни бразильский, и ни один любой другой вариант им не знаком, как, впрочем, и любые другие виды танцев, и они просто барахтаются на танцполе, совсем неловкие и беспомощные, такие умилительные в своём незнании. Её не беспокоят отдавленные пальчики, и ещё меньше её волнуют туфли, её скорее забавляет их бездарный танец среди всех этих старательно выписывающих болео и парада людей, будто бы они выше всего этого кривляния и будто бы им всё равно, что о них подумают. Так оно вообще-то и есть.

Ей приятно, что Зеркальце доверчиво и трогательно прижимаются к ней, будто бы боятся затеряться в пёстрой толпе, ведь их непременно, таких маленьких и ломких, сметут резкими точеными движениями ног и растопчут до серебристой пыльцы. Но она не даст этому случиться, она будет защищать их, и своей рукой рассеет все их горести — такую клятву она принесла в день их венчания. Их головка, рыженькая тыковка, лежала на груди, и их тихое сопение тревожило и будоражило оголённую кожу.

Погружённая в свои мысли, как в дрему змея, что только что заглотила свою добычу и укрылась под камнем, она не замечала никого и ничего и лишь аккуратно переступала с ноги на ногу, чтобы имитировать танец, который, конечно же, таковым не являлся, а был лишь пародией на него. Но сквозь живую музыку прорвались вдруг шум и крики — ну что ещё? Глубокий и полный несдержанного разочарования закат глаз, прилипший к небу, и отлипший от него с характерным «ц» язычок — ей вовсе не нужно оборачиваться, чтобы знать, кем вызвана вся эта суета, но она всё же оборачивается как раз для того, чтобы застать супруга, влетающим в окно под такой нарядный и сверкающий, как брызги шампанского, дождь из стекла. Красиво.

– Вы как? Живые? — она перевела взгляд на мужа, ту его часть, что выглядела как женщина и находилась сейчас в её руках.

Маленькая женщина дребезжала, как стекло в раме во время бури. Кожа цвета слоновой кости, бледная, как у людей, что заточены в тюрьмах или монастырях, стала совсем прозрачной и белой, как лист первоклассной бумаги, на котором сразу чётче и ярче проступили грязные брызги веснушек. Она вся осунулась и обмякла.

Впрочем, времени на выяснения не было — третий театральный звонок прозвучал, и Белоснежке пора на сцену. Гримасса едва сдерживаемого раздражения сменилась ликом истинного испуга — взметнулись тонкие брови, расширились глаза, рот приоткрылся и резко втянул в себя воздух, одна рука прижалась к спутнице, поддерживая, другая взметнулась к губам. Всё это в секунду превратило её из сытой хищной гадины в невинную косулю на мушке ружья.

– Что вы наделали! Убийца! Подлец! — крик разодрал сгущающийся гомон, все встрепенулись, устремив лица к ней. — Что вы смотрите! Вызывайте врача! Вызывайте полицию! Помогите же! — на нижнем веке начали собираться слёзы, эти маленькие, но очень полезные помощницы почти в любой женской борьбе — они делали большинство мужчин беспомощными, растерянными и глупыми, стоило только уронить хоть одну.

Усадив свою оглушённую болью спутницу на ближайший диванчик, она метнулась к окну и опёрлась руками на осыпанную осколками раму, выглядывая наружу. Там внизу, в кромешной тьме южных ночей, можно было угадать только беленький треугольник смокинговой рубашки супруга. Какой-то мужчина подошёл к ней и что-то начал блеять на итальянском, из которого она пока знала лишь некоторые особо необходимые фразы, но сейчас не узнавала ни одну из них.

– Отстаньте! Вы что, не видите?! Он убил его! Убил! — пальчик, увитый чёрным атласом, взметнулся к лысому ублюдку, безапелляционно обвиняя его во всех грехах.

Разумеется, её мужа нельзя убить окончательно, но всё же если он сейчас умрёт, то ей повторно придётся совершить весь этот утомительный путь за океан и обратно — её маленькие тамаринчики совсем-совсем не могут путешествовать одни.

Раскрасневшийся, пыхтящий от возмущения боров что-то кричал и размахивал руками, пока его окружали со всех сторон, а она бросилась к лестнице — толпа расступилась перед ней, как море перед Моисеем, несколько мужчин, сбросив с себя оцепенение, последовали за ней, а двое из них, те что в белых рубашках официантов, обогнали и помчались вперёд. Остальные, как свора оголтелых охотничьих собак, начали лаять и кусаться, тесня и загоняя в угол обезумевшего, ревущего кабана.

В дверях она замерла и испуганно вскрикнула, прижав руки к груди, а сразу после бросилась к телу, лежащему на тротуаре, окружённому не ведающими, чем помочь, мужчинами.

– Милый, милый, — упав на колени рядом, она взяла худенькую ручку, и та показалась ей слишком холодной, такой холодной, какой не бывает у живых, что было, конечно, пока не так — Зеркало дышали. — Ты как?

Всё это представление совсем не входило в её планы, но раздражение от выходки супруга и злость на урода, что посмел тронуть её вещь, при свидетелях необходимо было засунуть подальше, и она стоически играла свою роль обеспокоенной жены возлюбленного мужа.

Ну начался, блять, отпуск.

Отредактировано Magic Snow White (07.01.2026 23:20:21)

Она вытянула ножки под столом — ах, она так устала. Полагалось восхищаться и восторгаться, собирать впечатления и воспоминания, ловить на плёнку счастливые моменты — ведь они в Италии, а никто не воротит нос от Италии, все о ней только и мечтают. Но блядская жара всё портила, из-за неё она ощущала себя вонючей свиноматкой — пот стекал по спине под тонкой шифоновой блузкой, пропитывал ткань бюстгальтера и резинку юбки, шёлк чулок прикипел к бедрам и икрам, а остроносые туфельки на шпильке изранили кожу ног так, что, должно быть, страдания Русалочки Андерсена, впервые вышедшей на берег, показались бы ей пустяком, поменяйся они местами.

Жара всё больше распаляла и без того огненный темперамент — ничуть не спасал даже холод сливочно-шоколадного десерта. С растущим раздражением росло и воспалялось иррациональное желание — груди набухли как спелые сливы, возвысились, силясь превозмочь тесный плен кружевного белья, низ живота тянуло и щекотало охватившим возбуждением. Она поерзала на сиденье, двинулась бедрами, потерла их одно об другое и почувствовала пролившуюся влагу.

Вместе с тем раздражение усилилось — что она могла сделать для утоления своего разыгравшегося аппетита? Долгая пешая прогулка на каблуках истощила её, и прямо сейчас возвращаться в отель не было никакой охоты. Но и заняться тем, чем ей хотелось бы заняться прямо здесь, было немыслимо — даже сейчас, во время сиесты, опустошившей улицы и веранды кафе, нашлись бы скитальцы, что смогли бы стать свидетелями их уродливой страсти. Даже если б укрыться в тени узких итальянских переулков, наплевав и на все приличия, и на собственную гордость, она б не смогла вынести чужого внимания и насмешки, если б их всё же застал какой-нибудь сеньор или, того хуже, сеньора.

А драгоценный супруг и вовсе не замечал голодного блеска в её глазах — он вновь завёл свою шарманку, одну из тех историй, что можно было воспринимать как фоновый шум от радио. Иногда его болтовня забавляла её, иногда даже была полезна — чужие грязные тайны она собирала в шкатулку своей памяти, чтобы доставать позже как булавки и жалить ими чувствительные места её несчастных жертв. Но сейчас поток сознания мужа ничем её не зацепил — какое ей дело до драм смертных? Только в одном ей чувства той женщины казались понятны — она и сама упивалась безапелляционной властью, полученной над Зеркалом. В остальном её не смущало ни бесплодное чрево, ни отсутствие принятия и понимания в обществе других женщин.

Она кивала, вставляла короткие «угу» и «ага», когда у мужа кончалось дыхание, и послушно открывала ротик всякий раз, как ложечка с десертом приближалась к её губам. За старательно выстраиваемой картинкой семейной идиллии их застал новый гость кафе — молодой, хорошо одетый итальянец сел за столик прямо за спиной Зеркала и, чуть склонив голову как бы в приветствии, улыбнулся ей.

«Выпендрежник».

Она проигнорировала жест и постаралась вернуться вниманием к мужу, легкомысленно блуждающему по сокровенным тайнам своей пациентки, но взгляд то и дело возвращался к незнакомцу: она заглядывала в ворот расстегнутой на верхние пуговицы рубашки и собирала капельки пота, лениво стекающие по шее, изучала набухшие вены крепких мускулистых рук, открытых коротким рукавом, очерчивала строгие жесткие линии подбородка и скул…

Его мужественная красота её привлекала, но и отвращала, как отвращает монаха, принявшего целибат, любое потенциальное искушение. Её уязвляла неказистость супруга, но и было в этом какое-то самоистязающее извращенное удовольствие — да, из всех мужчин и женщин, что она могла бы получить, она выбрала их и неслучайно. Она закрыла глаза на их внешнее уродство не только ради шокирующего контраста, но и потому что знала — её собственное гнилое нутро не сможет полюбить никто, кроме Зеркала. Так что о привлекательной смуглой коже незнакомца, о его крупной шее и сильных руках она могла только тайно вздыхать.

Глубоко задумавшись, она пропустила падение капли в кливидж её блузы и оторопело замерла, когда муж повел себя как мудак, позоря её своим поведением. За соседним столиком раздался неприглушенный смех, и она поймала взгляд этого наглеца и увидела его белозубую широкую улыбку, бессовестно растянувшуюся от представившейся ему сцены.

Да что этот беспардонный итальяшка о себе возомнил?!

— Я устала, хочу в отель, — медленно встав, озвучила она тем тоном, который любому другому показался бы мягким и лишенным упрека, но только не её всезнающему супругу.

Отредактировано Magic Snow White (24.02.2026 20:02:23)