В этом месте, лишенном названия и вывески, как проказой зараженном чужими пороками, пахло победами и поражениями: причудливо смешивались запахи дорогих сигар и дешевых сигарет, кислый пот чужого несчастья перебивали цветочные духи, а элитный алкоголь в тяжелых граненых роксах не скрывал гнилого дыхания поднявшихся только сегодня и только сейчас бедолаг. Все это и многое другое в совокупности образовывало такой неповторимый зловонный смрад, что подступила к горлу и скрутила желудок удушливая муть.

Что он делает здесь, в этом пугающем шумном месте? Под взглядами голодных хищных глаз проходит глубже, минуя слот-машины, обходя столы с рулеткой, мимо хохота и рыданий, мимо криков, мимо искаженных демоническим светом лиц, сторонясь людей и в смокингах, и в рабочих робах, все дальше и дальше... к покерным столам. Он пришел за ним, сюда, в это инфернальное пристанище всех грешных душ Фэйблтауна — и тяжесть земли легла на плечи, почудился затхлой могилой вычурно яркий подвал казино.

Он не питает особых надежд — думается, он пришел слишком поздно. Он злится — завтра их выселят из квартиры, если они не уплатят аренду за четыре месяца. Раздражение боролось с его обычным принятием и, кажется, побеждало — даже оголтелая беспечная птица, всегда ратующая за свободу и хаос, сейчас прикрыла свой клюв.

Да-да, жить одним днем бесспорно прекрасно, но «завтра» берет и, сука такая, наступает — снова и снова, неизбежное как рассвет или закат. И «завтра» никогда не приходит одно, оно всегда в компании последствий их жаркого «сегодня». И может, конечно, похуй — было бы даже забавно играть с ними в догонялки и прятки, мчаться от них со всех ног и показывать язык, дразнясь, но вот хуй там, бежать некуда — вокруг Фэйбл, и они в нем заперты несчастными канарейками, и где-то над всем этим до исступления ржет Сказочник — пойте, пойте, какого черта не радуетесь.

Так что он здесь, да, движется прямым курсом к дальним столам, ведь еще на входе знакомый охранник Макс предупредил — сегодня заглянул Король, а это значит, что время техасского холдема.

За столом пятеро. По центру — дилер с непроницаемым, как бы застывшим в мраморе лицом — Валет Пик из «Алисы», самый суровый из четырех близнецов. Но насколько невыразительно и безжизненно выглядело его лицо, настолько же были ловки и подвижны его руки, которые, словно сами себе хозяева, действовали слаженно и отточено, умело обращаясь что с картами, что с фишками. По другую сторону — двое мужчин без сказочной ауры: азиат средних лет в очках с огромными диоптриями, что придавали лицу некоторую мультяшность, и до белизны седой сухой старичок в коричневом костюме, что был ему в пору еще, должно быть, в середине прошлого века. По их откинувшимся на спинки стульев фигурам, по их отсутствующему интересу к столу можно было понять, что они уже вышли и лишь ждут развязки или новой партии. По правую сторону от дилера — его величество Крысиный Король при всех своих инсигниях: роскошный двубортный костюм-тройка пепельного цвета, запонки с рубинами, игриво перекликающиеся с цветом глаз и платком-паше в нагрудном кармане, золотые часы с гравировкой, огромный сверкающий перстень на левом мизинце и зализанные назад, залаченные до блестящей корочки, темные волосы. Напротив Короля — тот, кого он ищет: милый сердцу Крысолов сидит спиной и не видит его приближения, а Финист никак и не обозначает себя — он не дурак мешать игре в процессе. С одобрительного кивка дилера подходит ближе и заглядывает в карты, после чего переводит взгляд на стол.

«Ой бля...»

Он не то чтобы разбирается в покере, но что-то да знает, и вот его знаний хватает на то, чтобы понять, что у Крысолова ровно нихуя, ни одного совпадения, ни одной комбинации, просто ничто. И тем не менее он без всякого волнения говорит:

— Олл-ин.

И Финист мысленно пытается посчитать количество фишек, сложенных в аккуратные, но ненадежные башенки, утянутые уже к середине стола, и перевести их в доллары — приблизительно выходило много, что-то такое, чего им хватило бы и за квартиру, и на пиво, и, скорее всего, даже еще на что-то типа спортивного байка или даже отпидоренной до алмазного блеска какой-нибудь шикарной ретро-тачки.

Понятно — Крысолов идет на блеф, но, Боже, они столько раз играли с Королем, неужели тот не поймет? Поднимать глаза на него страшно — Сокол не уверен, что в его лице не появится чего-то такого, что склонит чашу весов в ненужную сторону, но все же мельком смотрит и то, что видит, дарит надежду. В красных глазах, в лице и в позе — сомнения. Финист догадывается о том, что там творится за закрытыми дверями чужого сознания. Вариантов-то только два — пас или колл, но если колл, то проебать можно гораздо больше, чем если будет пас. Но дело тут не в непомерной всем известной жадности Крысиного Короля, а скорее в желании уколоть соперника и оставить его ни с чем.

Ему неизвестно, откуда взялась эта вражда и как долго она длится — может, она и вовсе корнями уходит в сказку, но одно знает точно — ни один из них ни за что не уступит. Каждая встреча — попытка опустить противника на самое дно, и то так скромно лишь потому, что убить друг друга они не могут. Крысолов не говорил прямо, но Финист чувствовал — его просили в это не лезть. И раньше он не лез.

Он его знает, конечно знает — а кто нет? Крысиная зараза проникла во все структуры этого города, свила гнезда и крепко осела, без шанса вытравить. Не три головы и не семь, а столько, сколько ему нужно — такова сила Крысиного Короля, такова его власть. А где не хватало способностей, помогал звон монеток, подбадривая нерешительных; где не хватало и этого — случалась исключительная жестокость.

И все же зря он поднял лицо снова — попался в прицел чужого внимания. Тонкие губы растянулись в широкой ухмылке, и колоколами забились тревога и немой вопрос — что он увидел такого, что вдруг так расслабился? Финист обомлел, растерялся, занервничал, ища ответа, и понял только тогда, когда прозвучало такое нежеланное и сокрушительное:

— Колл.

Карты полетели на стол, за ними посыпались фишки. Финист боялся смотреть на Крысолова и что-либо говорить — все же он испортил игру, все сломал, выдал весь блеф, купившись на глупую ловушку-ухмылку, и дал все ответы Крысиному Королю.

— Спасибо, птенчик, ты помог мне решиться, — фишка пересекла стол, отправленная легким движением руки. — Вот, угостись молочным коктейлем на баре.

Финист не взял, но и на насмешку не ответил — он пришел решать проблемы, а не создавать их.

— Не нужно, мы уже уходим, — он потянул Крысолова за рукав рубашки. — Пойдем...

Кажется, им пора собирать вещи — завтра они съезжают.

Отредактировано Finist (10.02.2026 11:45:09)

- За тобой пришел, - сказал тихо и смущенно.

Ну да, тут вообще-то серьезные дяди играют во взрослые игры и ему тут делать нехуй. Но он уже пришел и не уйдет без Крысолова, даже если количество выпитого велит тому продолжать.

- Давай просто уй... - начал он, собираясь спрыгнуть со стола.

Что-то в голове, прямо в мозгах, защекотало и защипало, закрутилось, закопошилось, будто невидимая рука что-то поискала и, найдя, потянула. От головы просочилось ниже, по позвоночнику, оплетая нервы и сухожилия, до кончиков пальцев на руках и ногах, узурпируя мышцы, кровь и даже кость. Тонкие нити чужого контроля растекались под кожей как щупальца арктической цианеи, пока наконец не захватили все то, чем хотелось бы владеть единолично.

Эта способность всегда пугала маленькое свободолюбивое сердечко - только она могла так легко поймать птичку, собравшуюся улететь, что и случалось при первых их встречах. Но сейчас это ощущалось куда мягче и безболезненнее - установившееся доверие и теплые чувства делали из Крысолова не вероломного захватчика, а желанного гостя, и его безапелляционная власть больше не вызывала страха и не порождала сопротивления - Финист легко вручил всего себя.

Они как-то и не говорили о том, что между ними. Финист хотел, но боялся - лживый рот так часто и легкомысленно произносил слова любви, что они обесценились и теперь их стыдно было предлагать тому, кем по-настоящему дорожил. Немногословный по своей природе Крысолов тоже не поднимал эту тему, но Финист не переживал - ему хватало молчаливых ежедневных признаний: время вместе, неловкая, но теплая забота, осторожность и бережность в том, как мужчина с ним обращался, защита, которой его одарил, ласковые касания и милые комплименты, что неизбежно окрашивали щеки румянцем. Всего этого было достаточно, чтобы понять - в их совершенно непримечательной маленькой квартирке ему рады и его ценят. А слова им не нужны - они только все испортят между теми, кому все понятно и так.

Но то, что происходило сейчас, невольно породило сомнение в и без того беспокойной голове - может, так ему только казалось? Может, он все придумал? Ну вот эту неземную любовь, такую романтичную, как в кино и романах - что они вместе, взявшись за ручки, против всего мира. Может, только в его груди разрастался и ширился пылающий шар, что вот-вот должен был проломить грудную клетку и показать свой свет тому, кому предназначался. А вдруг он принял чужую доброту за чувства?.. Нет-нет, так быть не может - Крысолов не такой, Крысолов бы не стал... Но все же, что если это не имело для него какого-то большого значения? Что если... Ну просто удобно, как мастурбатор в прикроватной тумбочке?.. Его ведь не за что любить, он это знает, да. Он проблемный и капризный, и с него никакой пользы - сойдет только для того, чтобы согреть постель, но вот теперь надоело и...

Финист ждет, что Крысолов посмотрит на него, что все объяснит, что вот-вот усмехнется и скажет, что это такая шутка. Обнимет его и унесет из этого дрянного места и успокоит поцелуем. Сердечко заходится и ждет, ждет и не верит, что все может быть так: человек, которого оно так любит, вот-вот его проиграет в карты. И кому! Страшная судьба ждала всякого, кто оказался во власти Крысиного Короля.

Он теперь тут как бы главный экспонат: людей из сказок заинтересовала необычная ставка, и взгляды любопытствующих заскользили по коже, прицениваясь - а стоит ли птичка той горы фишек, что лежит у него за спиной? Зашуршал между лицами хихикающий шепоток, и можно было при желании различить суммы, которые были бы готовы за него предложить.

- А это девка или пацан?

- Пацан же.

- Ну тогда не интересно - я не пидор.

- Ты просто не ценитель. Есть в этом что-то... Волнующее. Вот представь...

Взгляды налипали, как мухи на ловушку-липучку, и оставляли невидимые жирные следы. Калейдоскоп из искаженных ярким прямым светом лиц кружил голову и путал без того истерично мечущиеся мысли.

"Посмотри на меня... Посмотри!"

Сложно было определить, что происходит за спиной: Валет объявил Блэк Джек, но остальная игра проходила молча, и Финист мучился от неведения, надеясь только на то, что в качестве исключения удача сегодня все же улыбнется Крысолову. Если же нет, то...

- Ваш выигрыш, - наконец произнес дилер.

И по сжавшейся в кулак руке Крысолова, по гулу среди зевак, из-за раздавшегося сзади довольного смеха Финист все понял.

- Не стоит грустить, птичка, обещаю - я буду очень хорошо с тобой обращаться, - Сокол услышал, как отодвинулся стул, и через пару мгновений почувствовал руку, жестко впившуюся в плечо.

Отредактировано Finist (24.02.2026 17:18:20)

Оборванной паутинкой повисли на внутренностях нити контроля и незаметно стаяли, растворились. Хочешь — упорхни в образовавшееся окошко, пока новые путы не обхватили по рукам и ногам, пока новый владелец не вспомнил о том, что птичку можно удержать только клеткой с частыми прутьями и надежным засовом. Никто и не поймет ничего, и не схватится, а когда заметят, то он будет уже далеко-далеко, и воздух там будет свежий и чистый, и много простора, и не будет больше жадных липких взглядов и рук...

А он?..

Финист испуганно смотрит на сдавленное превосходящей силой тело, на его напряжение, ощутимо загудевшее под кожей рвущимися тканями мышц, на размазанное по столу лицо с упрямой жесткой линией челюсти и набухшими в гневе желваками... Кажется, миленькой дружочек не собирался его отдавать, кажется, просто ошибся... И он тоже не может его оставить — и не оставит, пойдет с Крысиным Королем, будет ждать, когда выкупят...

Ну все почти как в собственной сказке, а?

Хотелось коснуться светлых волос, щеки, сказать что-то... Но нужные слова никак не находились — что тут вообще скажешь? Повиновался крысиной лапке, вжавшейся в плечо до боли, слез со стола, послушно последовал рядом, то и дело встревоженно оборачиваясь, надеясь поймать хоть взгляд.

В машине уже, в тишине нагнал страх, полез по коже холодом и мурашками, загнал сердечко, разорвал дыхание на лоскутки — нет никакой преграды для насилия, оно свершится, будь на то чужая воля.

Незнакомые, дурнопахнущие, тонкие влажные хваталки впились в лицо, замарали. Ах, как же так, он так хотел, он думал, что теперь-то он будет знать лишь тепло разогретого на солнце камня, только пропитанную морской солью грубо сколоченную лодочку, только выбеленное, выглаженное и уплотненное водой дерево — только тело Крысолова, только его ладони и его пальцы. Он хотел забыть о тех, кому давался в руки сам, и о тех, кто брал не спрашивая, надеялся, что мягкие волны смоют всю прибившуюся грязь, все следы с песка — для Крысолова он бы стал таким чистым и легким, совсем прозрачным и невесомым и, словно игривый бриз, мягко оглаживал все острые грани и торчащие сколы, зализывал оставленные непогодой шероховатости прибрежной скалы. Он так хотел... Так хотел бы больше никогда не знать ничего другого, никого другого. Так хотел бы, чтобы его лица мог касаться лишь один единственный человек.

Может, все же сбежать, может, выскользнуть, может, он сможет вытащить Крыса сам?.. Так страшно, страшно, что тело, это слабое бесполезное тело, снова будут ломать и мучить — столько разного можно придумать с плотью, столько веселого для тех, кто питается чужой болью...

Непроизвольно дернулся и почувствовал лунки ногтей, оцарапавшие щеки, — в горло плеснулось, полилось гадкое, вязкое, с угрозой проглоченное. Мерзко, страшно, и все еще так свежи кадры прошлого над ним надругательства.

Тело быстро стало безвольным и мягким, как бы лишенным костей, — можно вот так взять и беспрепятственно смять, без всякого сопротивления. Теперь и не улететь. Финист с ужасом ждал того, что за этим последует, но Король вдруг утратил интерес, отвалился, закурил... А веки стали такими тяжелыми... Навалилась усталость, пресыщенная днем, и утащила в беспокойный, полный мрачных воспоминаний сон.

***

Из мутной тревожной полудремы дернули, вытянули на свежий воздух. Протащили, поставили, подтолкнули — давай-ка сам. Пришлось переставлять ватные ножки по мраморным ступенькам — тяжело, непонятно. Растер по лицу остатки кошмаров, потряс головой, ну, типа выбросил из нее все лишнее. Пора как-то собраться, включиться, ну что он раскис — не впервой же гулять подобной компанией. Не выебали еще, и на том спасибо, обнадеживает.

Ну обидно, конечно. Он-то, глупышка, думал, что всякое такое уже позади, что больше ему не придется ходить на цыпочках среди тех, кто правит насилием, не придется по оплеванному полу ползать, подставляя беззащитное брюшко, что не доберется до него на таком большом далеком утесе ни острый клык, ни цепкий коготь, а вон оно как... И теперь нужно как-то скинуть выученную беспомощность и вспомнить, как же там когда-то в прошлой одинокой жизни было.

Как быстро человек привыкает к хорошему и как легко снова удивляется плохому: еще утром он нежился на разогретой их телами постели, чувствовал себя приятно в таком надежном, укрытом со всех сторон, мягком гнездышке, сложенном из облачка сахарной ваты, — сладко, нежно, безопасно. И как сейчас пугает его то, что относительно недавно было всего-то работой, скучной обыденностью. И кажется, что это судьба тыкает мордой в свое место, — ну неужели он мог поверить, что в этом мире он когда-либо сможет свободно летать? Дурачок.

Шевелящаяся, гудящая, хищная, вечно голодная, безудержная, безмозглая, лоснящаяся серыми спинками пиджаков, чумная масса утянула, затянула в себя, обнюхала, похватала любопытно и отступила — команды жрать не было. Не смотреть в их лица, не дергаться, не провоцировать, слиться дыханием и сердцебиением — оставят, забудут, не учуяв желанных эмоций, потеряют интерес. Но забраться подальше и забиться в угол поглубже не дали — тут все трофеи напоказ, и ему уже тоже определили высоту.

Одна только красота еще никого не спасла — если будет просто грустно хлопать глазками, то напихают полный рот хуев, ну, мол, «а че еще с таким унылым делать?». Придется как-то развлекать всю эту притязательную публику, в моменте для разнообразия жаждущую духовного, а не плотского. С репертуаром правда сложно: для плясовых его одного явно мало, а душещипательные лебединые песни тут не в почете — об этом можно догадаться по собачьему трупу на сцене.

«Да похуй — пляшем».

— Ни одной, ни другой я бы доверять не стал — никто так и не смог разобраться, чья песня несет удачу и надежду, а чья — печаль и горе. Я Сокол, Король, и у меня свои песни, — он улыбнулся, вытянулся и, аккуратно цепляясь за ножку, поклонился, как бы представляясь. — Мне бы только горло смочить и... — он замялся, ну откуда бы ей тут взяться? — И может быть, в таком... эээ... полночашном доме найдется балалайка?

Король кивнул, и как по волшебству все сразу же нашлось — на серебряном подносе ему вынесли рюмочку изо льда до краев полную прозрачной жидкостью, рядом с которой наколотый на серебряную вилочку лежал соленый огурец. Финист сполз рукой по икре, обхватил тонкую голень (ой как неловко перед дамой) и, присев на корточки, дотянулся до подноса.

— Ваше здоровье!

«Что б вас всех Антагонист забрал...»

Водочка в горло пролилась охотно — холодная и тягучая обогрела дрожащее нутро, придала сил и смелости, смыла горечью приторное послевкусие сомнительной жижи и раскрасила побледневшие щеки. Поднесли и балалайку — очень прихорошенькую, исправную, тонко и цветасто расписанную.

Крысы все разом будто бы настроились на концерт: развернулись от еды, притихли, зашарили глазенками по нему, ожидая.

— Надеюсь, не оскорбить утонченный слух благородных джентльменов своими плейбейскими потешками, но, боюсь, ничего другого я и не знаю. Однако одиноко звучит частушка в тишине, так что попрошу вас поддержать исполнение хлопками и свистом, — он улыбнулся задорнее и еще раз поклонился.

Сомнительно все это, конечно, — не поймут, не оценят, доебутся, что якобы без уважения. Но толку-то гадать о вкусах местных тварей? Была не была. Финист встал поудобнее, одной рукой зацепившись за ножку локтем, приобнял ее как бы, пальчиками пробежался по струнам. Инструмент забренчал, а мысль двинулась, потекла и через горло обратилась в распевный стих:

— Не умею петь красиво,
Не рожден для сцены я,
Но похабненьких частушек
Сочиняю дохуя.

В зале раздалось несколько неуверенных смешков. Финист занервничал сильнее, но продолжил:

— Сочиняю я про пезды,
Про хуи дроченые.
Вы бы лучше отложили
Пироги печеные.

Поднялось волнение: зал при упоминании детородных органов приободрился, оживился, загудел — с углов посыпались смешки, кто-то даже одобрительно засвистел. Стало складываться ощущение, что он попал в целевую аудиторию, но так же, как и ранее в казино, на Крысиного Короля смотреть он боялся — мало ли чего нравится крысам, главное, чтобы нравилось ему.

— Приготовьте-ка ладошки —
Тем частушечка живет.
Кто поддержит добрым свистом,
У того всегда встает.

Зал взорвался — крысы при таком обещании решили более себя не сдерживать и выразили полную готовность стать соавторами представления. Финист одобрительно покивал — ну хоть публика тут благодарная, так, может, и прорвется.

«Но ты все же приходи за мной поскорее».