Наверное, потому он и был один и осталось ему недолго — так и отведено старому зверю. Когда-то — да, сильный и лучший, теперь — слабый среди мужчин, уродливый среди женщин. Но давно не говорящий и потому не знавший, как много его боялись и ненавидели. Все — или уже никого не осталось? Нет, нет, им некуда уйти. И нет спасения ни на земле, ни в воде, и ни к чему бежать или обнимать дерево, или стоять, сжимая сердце в кулаке — когда преследовал голод и раскрылась смерть.   

Много лун назад Хэскет убил чудовище и освободил смешной и одинокий лесной народец, маленький, державшийся за реку как за мать, а затем он забрал эти земли себе, теперь это были его охотничьи угодья. Может, они ему рассказали, что была легенда — такая легенда о Нагвале, безумном шамане, который обернулся огромным ягуаром, опьянился человеческой кровью и забыл, как вернуться назад. Может, всё так и было — а Хэскет только посмеялся. Дикари в своём наивном страхе и своей вере в чудеса казались даже симпатичными, как будто дети.

С этого началось, пусть с этого началось, теперь это уже не важно, когда он серебристый старик с костистыми плечами — впрочем, ещё нет, они ещё не истончились, не обвисли и не вогнулись поближе к настолько же хрупкой груди, ещё видно в них что-то такое же, как когда он был мужчиной. Но всё знакомое, в чём были его власть и право, от него уходило, а на его месте расплывались въедливые трупные пятна, его тело, родной дом, занимали незваные гости, они слепые, немые и слишком тяжёлые, как грязевые големы, перед ними придётся отступать до тех пор, пока отступать будет уже некуда, дальше просто в смерть, смерть, смерть.

Это уже заметно: треснувшее зрение и иссохшие мышцы; старые раны вместо кожи и нечуткие пальцы, ворочавшие апатичные мысли — но на каждой заре просыпавшееся с тревогой и злобой сердце уговаривало его против всего этого, тянуло Хэскета вперёд, ведь мы ещё живы, мы будем жить и мы никогда не умрём.

Загнанный наверх разливом реки, Хэскет был вынужден сидеть на месте тихо и слушать, как рыжие птицы с лысыми лиловыми черепами, украв голоса у несчастных зверей, перекидывались ими в поднебесье, истерично насмехаясь над теми, кто утонул, кто остался ни с чем внизу. Их маленькое горло дребезжало, раздувалось, вытягивалось, тогда из него вываливались хриплое, низкое мяуканье или кваканье, визги или мычание. Птицы не понимали, о чём говорили, и кажется, только больше от этого забавлялись, чьи-то угрозы и стоны, и признания стали для них шуткой.

Вот как здесь говорят: боги велики, но джунгли больше. Жизнь кралась, пресмыкалась, шептала, как от момента возникновения виноватая, её так принизили страх и голод, а подняться никак и уйти некуда.
Заканчивались ливни. Взбухла вена Амазонки — разлилась Явари. Вот упали все ливни и в половодье слились земля с небом, рыбы касались верхушек деревьев, как птицы. По глупой жизни ударили, напомнили ей, что она нежеланна, и теперь она либо кроткими стайками засела на неподвижных длинных пальцах утопших гигантов-деревьев, либо надрывала мышцу, стараясь удержаться на холодной воде.

И Хэскет тоже ждал, как все, замерев, страдая от голода и того хуже — от невозможности куда-нибудь убежать, съебаться от себя.
От сырости воздух в лёгких сгустился слизью, тело болело.

Но когда вода уходила, всё живое сползало обратно в свою привычку, понемногу вспоминало, как твёрдо стоять на лапах и мять землю. И он убивал гораздо больше, чем требовалось для пропитания, и просто оставлял трупы или в приступе бешенства уродовал их, а подлинное удовольствие испытывал только охотясь на человека. Это самый трусливый зверь, а когда его слабость выворачивается жестокостью — то самый кровожадный.  Его душа невоздержанно захлёбывалась презрением, ненавистью и тоской как вином, он отпаивал её после оцепенения и отбивал запах гнили.
Он знал, как в груди трепыхалась трусливая душонка и метился в неё, со злой радостью захватывал в прицел и останавливал выстрелом.
Знал так точно, ведь на самом деле здесь только Хэскет был маленьким трусом, чей позор и изгнал его сюда, но в игре теней никто не смог бы этого заметить.

Да, конечно, ведь здесь и не было никого, тем более кто стал бы говорить, тем более о такой ерунде, только он — и маленькие ягуары. Они понимали своё человеческое уродство и даже внешне подражали более сильному зверю, делая на себе кошачьи усы.
— Нагваль, Нагваль, — шёпотом свидетельствовали они, находя мёртвое тело соплеменника, как и много лун назад. Они скорбели, как не умеют белые люди: их лица были почти животной формы и как будто печальны всегда, без лишних линий, упрощённые, очищенные мировой печалью.

Отредактировано Rat-Catcher of Hamelin (25.12.2025 23:20:44)