Время сыплется, как порванное ожерелье. В песок. В траву. Не отыщешь, не соберешь. Среди стекляшек —  яркие воспоминания о счастливых вольготных днях одного франта. Вот одно укатилось куда-то среди камней, затерялось. Если достать и приглядеться, если иметь достаточно власти, чтобы собрать это сокровище, то в блеске лучей заходящего солнца на маленьком кристалле можно разглядеть совсем иной свет…

…Яркий свет свечей в золотых, массивных настолько, что даже вычурных подсвечниках. Блеск дорогих украшений и тонко звенящих хрустальных бокалов с выдержанным вином. Благородное бургундское явно не по вкусу герцогине, но оно так эффектно вторит рубиновому ожерелью на ее бледной коже, что можно и потерпеть. Эта властная высокомерная дама носила на себе чужую кровь, не ведая о том. Ведь счастье в незнании, по тому она благосклонно улыбается мастеру-ювелиру. Поклон —  как равному. Улыбка —  как желанному. Напрасно, дерзкий юнец любовался не щедротами декольте, а самовлюбленно изучал игру света на особо крупной застывшей в рубин капле своей же крови…

…Кровь на траве, кровь на камнях. Медведь задрал кого-то крупного, уже и не поймешь по свалявшемуся меху —  так прочь отсюда. Олень мчится прочь. Мираж бального зала плывет и тает, как утренняя дымка перед  его большими грустными глазами. Сладкая греза забытья покинула пленника, и вряд ли он когда-то вспомнит этот вечер, даже если ему посчастливится стать человеком. Проходит миг. Год. Вечность?

Густые ресницы делают взмах, отгоняя назойливого комара и клубы густого пара от дыхания животного сносят насекомое в воду. Мягкие губы припадают к маленькой лунке среди кувшинок и травы, чтобы утолить жажду. Какое-то время величественный страж леса бредет по колено в мутноватой от цветения воде озера и равнодушно взирает на безмятежную красоту природы. Ни эмоций, ни сожалений, ни желаний. Все свои — он растерял среди густой травы. Чужие — его и не интересовали вовсе. Тихий всплеск — среди прозрачных капель, что стекают с золотисто-рыжей шерсти, еще один кристалл-воспоминание глотает болотная гладь, надежно пряча в тине и ряске, в прохладной воде…

…Прохладная вода струится по бледной гладкой коже юноши, что полулежит в огромной мраморной ванне. Тонкие девичьи пальцы рисуют замысловатый узор на его груди, который тут же исчезает под новой порцией розовой воды, чтобы игра повторилась снова. Красивая, статная, своенравная —  она сама пришла, бросая вызов всем: ему, себе, обществу. Хотел ли он ее? Без сомнения. Желал, не спал ночами, ненавидел и вожделел. Настолько, что злые соленые капли выступали от бессильной ярости, признавая пропасть статусов между ними. Королевская кровь. Королевский подарок. Конечно, прощальный. Иначе, не подарил бы единственную в своем роде шпильку для волос с алмазами. Подарил, чтобы иметь право одним движением выдернуть из волос, что прольются черной рекой по точечному мрамору спины. Это было давно. Месяц назад, неделю? А сейчас, запрокинув голову и отдаваясь ласкам, он не горел, но позволял себя любить. Лишь когда любознательные тонкие пальцы коснулись белых шрамов запястья, он резко отдернул руку и поспешно покинул купель. Его тайна, его секрет, его погибель. Одно неверное движение…

…Одно неверное движение, и мышь полевка сорвется с тонкого стебелька в холодную воду. Взгляд оленя неотрывно следует за маленьким ловким зверьком, что карабкается по неверной тонкой опоре стебля. “Тебя-то за что сюда?” — проносится в голове первая осознанная мысль прежде, чем реальность успеет набрать красок, наполнится звуками, заставляя ход времени ускориться и положить свою невесомую руку меж ветвистых золотых оленьих рогов. Еще незаметно, едва касаясь, так, чтобы узник, заточенный в бессмертное тело не понял этого.

Хруст ветки под копытом, лай собак вдалеке заставляют по привычке встрепенуться. Острые уши стригут машинально, улавливая приближающуюся опасность, чтобы сорваться и бежать сквозь чащу леса, стремглав через открытую поляну. Сколько прошло всего дней, лет, веков? Снова? Калейдоскоп картинок сменяет длительное тягучее ожидание. Липкая патока пространства и времени здесь искривляется, ломает сознание и реальность смеется над блуждающим узником. Златорог резко останавливается, чтобы подумать. Мыслить! Не быть, а жить! Не животным, человеком, запертым в теле грациозном, но чужом.

Для чего? Сколько еще? Чтобы снова потерять себя, как воспоминания? Как собственное я? Вопросы чередуются, толкаются в голове. Неуклюжие, острые, суетливые. Свои. Желая ли поймать этот миг, то ли оборвать вечность, олень мчится сквозь лес против своей природы, навстречу шуму и гаму. Навстречу охоте. И все же природная осторожность побеждает в последний момент. На кромке поляны, скрытый надежной тенью он замирает в нерешительности. Напротив него человек —  глаза в глаза. Расстояние не имеет значение. Полет стрелы? Три длинных прыжка?

Крючком цепляется взгляд — острый, проникающий. Кто ты, незнакомец напротив? Зрачок — бездонная воронка, в которой мелькает калейдоскоп: удивление, азарт, решимость. Приговор. Златорог жадно вбирает их, как путник — последнюю влагу в пустыне. Спаситель? Палач? Сейчас всё закончится? Копыто мнет траву — шаг вперёд. Глаза напротив — ни капли надежды. Смутно вспоминается: он уже видел этот взгляд. Свой. “Так смотрят на трофей. Не все ли равно?” Ещё шаг. Хрупкий стебель ломается под тяжестью. Рука напротив тянется к арбалету — медленно, осторожно, чтобы не спугнуть… “Меня?” Внутри что-то вздрагивает — отчаянный метроном: живи! Бейся! Рывок. Свист — в считанных сантиметрах от уха. А дальше бег. В чащу. Без разбора. Кто кого?

Отредактировано Till Eulenspiegel (17.05.2026 20:34:35)

Порой инстинкты сильнее всего именно тогда, когда мы перестаём верить в себя. Ещё мгновение назад Златорог был почти безучастен к своей судьбе — уставший от бесцельного блуждания, от забвения, от самого себя. И тут судьба дала ему выбор — одинокий охотник где-то на границе миров. Словно дразня, вопрошает капризная Фортуна: уверен, что жить надоело? И сохатый упрямо машет златорогой головой, непостоянный в своих желаниях, как майский ветер, и бежит прочь, спасая драгоценную шкуру — свою, разумеется.

Рьяно перебирая копытами, казалось бы, некогда размышлять, но упрямый рой мыслей вьётся и не покидает сохатого. Как охотник здесь очутился? Как прошёл в междумирье? Олень не знал, но не мог не думать. Слишком много деталей не сходилось. Легенда, случайно подслушанная у костра, гласила: лишь упорный сможет найти его после долгих скитаний. Лощёный дорогой костюм с иголочки, начищенные до блеска пряжки сапог, щегольское перо в шляпе — всё это слабо вязалось с образом странника. Тогда появилась другая мысль: а где это самое «здесь»?

Словно услышав его сомнения, междумирье одумалось, чихнуло — и выбросило незваного гостя назад в лес. А вместе с ним — и его незадачливую добычу.

Златорог постыдно удирал, позабыв былую гордость, выбирая непроходимую чащу незнакомого, но совершенно обычного леса. Вот только спорить в скорости с другим волшебным зверем он не мог. Боль пришла внезапно, но не остановила бег. По инерции он понёсся вперёд, но споткнулся и кубарем покатился в заросли бурьяна. Пролилась и затерялась в зелени первая капля крови — та, что должна была взрастить волшебный цветок. Так гласила легенда. Так должно было...

"А не должно", — решает смеющаяся Фортуна. Хрясь! Ломается изящный стебелёк исцеляющего цветка под копытом преследующего его чудесного зверя индрика.

"Вот и пришла моя смерть", — промелькнуло в голове, но и тут — незадача. Боль острая, режущая терзала тело, но, скосив большие золотисто-медовые глаза, Златорог замечает не смертельную рану, а древко, вызывающе торчащее в ладони... от пушистого хвоста. Унизительно, недостойно, совершенно не смертельно. Некогда легендарный мастер, проклятый богами, позже — волшебное существо, живая легенда с золотыми рогами, — подстрелен в зад и готовился к кончине.

От комизма ситуации внутри зарождается смех. Глухой, клокочущий, непривычный гортани зверя. Разве кто-то видел, как хохочут олени? Но Златан ржал, как заправский конь: заливисто, давясь смехом и корчась от боли — ржал. До выступивших слёз, до сорванного голоса. Позабыв об угрозе и охотнике — ржал. Над собой, над ситуацией, над задумкой богов.

Слёзы потекли по гладким щекам, и перепачканная грязью и соком смятой травы рука потянулась их смахнуть. Рука?

Растирая грязь по лицу, юноша всё ещё не мог перестать смеяться. Он недоверчиво провёл ладонями по щекам, носу, ушам. обхватил плечи — всё ещё не в силах поверить в превращение. Он снова обернулся человеком. Без пышных фанфар, золотого ореола — просто, буднично, незаметно, среди зеленой поросли.

В реальность его вернул шум шагов у самой головы. Дорогие сапоги возвышались над травой, и, смахнув пелену с глаз, он смог разглядеть их обладателя. Всё тот же костюм черный с зеленью. Аристократические длинные пальцы уверенно и знакомо держат заряженный арбалет. Тонкие черты лица не портили нос с хищной горбинкой, ни алый росчерк царапины на скуле. Выбившиеся из под шляпы чернуе кудри, видимо после стремительного глопа, скорее выбивались из общей картины, резонировали с общим строгим выдержанным и тщательно подобранным образом. Агатовые глаза олядели его с ног до головы, так и не скажешь сразу, что за эмоции таились за ними — свежо.

— Прошу прощения, что вместо трофейной добычи вы нашли меня. Пожалуй, это досадно, — Златан всхлипнул, проглатывая затухающий смех, и попытался сесть, но быстро передумал. Он был наг, как новорождённый. Его белая кожа была перемазана смятой травой и влажной землёй. Наготу лишь частично — словно из вежливости — деликатно прикрывали лопухи, в которых он очутился. Из левого бедра вызывающе торчало древко арбалетного болта, уже портила мраморную кожу разливающаяся синью безобразная гематома. Безжалостно нарисованная мозгом картина заставила его смутиться. Рука потянулась за адамовым нарядом — единственным доступным. Прикрываясь большим лопухом, недавняя легенда позволила себе сесть, морщась от боли.

— Позвольте представиться: Златорог, — юноша вежливо склонил голову, довольный, что теперь та без дорогих рогов. Внезапную радость оттеняла тень смущания, окраивая щеки легким румянцем. Сколько за раз можно нарушить правил этикета? Хотелось надеяться, что хоть одно он пропустил. Выжидающий взгляд вернулся к лицу охотника. Все теперь зависело от следующего шага незнакомца с диковинным зверем на поводу.

Отредактировано Till Eulenspiegel (17.05.2026 20:34:04)

Златорог всё ещё пребывал в состоянии лёгкой эйфории, вперемешку с недоверием к реальности. Она не раз его обманывала, дурачила во снах, и ему не хотелось проснуться в шкуре сохатого, вспоминая с тоской чудесное спасение. Впрочем, боль была реальна, и ни разу в его снах рана не была столь оскорбительной и пикантной. Задорно торчащее древко из ягодицы ему бы точно не приснилось, как и ни одна фантазия не родила бы образ столь мрачный и контрастный, как Туттмос. Могло бы небо обратиться грозой и воплотиться в человека — и то проиграло бы и ледяному тону охотника, и его неумолимости. И всё же больше всего Златорога поражала выдержка мужчины. Спокойствие — граничащее с равнодушием. Оно ранило не менее болезненно и остро, чем стрела. И в то же время вызывало восхищение. И всё же самолюбие сохатого было задетo, пожалуй, столь же сильно, как, вероятно, ожидания господина Спокойствие. Недавний обладатель золотых рогов терпеливо слушал одну реплику за другой, но не удержался от язвительного замечания:

— Передам богам, если встречу, чтобы в следующий раз они прокляли меня кем-то менее приметным, чтобы более вас не разочаровывать, — юноша фыркнул. Отчасти не сдержался, отчасти что-то оленье ещё имело над ним власть, а может, сказывалась дурная привычка.

Он хотел дополнить фразу реверансом, но раненная нога слушалась скверно, и гордо, показательно рухнуть перед своим пленителем снова Златорог не хотел. Пока мужчина возился с седлом, юноша оглядел размеры бедствия, постигшие его зад. Отвратительное пятно из багрового линяло в чёрно-синюшный, но сама рана вокруг была небольшая, чистая, обхватывала стрелу, как лайковая перчатка — ладонь. Стрела вошла не слишком глубоко. Он постарался вспомнить, как выглядела её сестра в борозде арбалета, что смотрела ему в лоб, пока он захлёбывался хохотом. Вместо воспоминания пришло смущение, заливая щёки и шею жаром. Когда отступила эйфория, всё увиденное глазами охотника в чёрном показалось неприличным, почти фарсом. Златан выдохнул и помотал головой, отгоняя неуместные мысли. С первыми получилось, румянец же намертво прилип к щекам.

— Итак, соберись. Не о нем думай. Стрела — серебро? Роскошь как первый шаг к гуманности? — болтая по привычке сам с собой, он не заметил, что пробормотал это вслух. Одной рукой ухватился за древко и потянул. Боль не заставила себя ждать. Боль Златан не любил и не чествовал. Мягко не вышло, на рывок не хватило смелости. Глаза наполнились слезами, но пролить их не позволяла гордость — те осколки, что ещё остались. Присутствие сурового соседа на этой поляне заставляло держать лицо. За это Златан его почти ненавидел. Почти. Благодарность за спасение лишь слегка подвинулась, уступая место новой гостье в его душе. Забытые эмоции оживали, почти материализовались, притендуя на власть над разумом. Реплики охотника лишь подпитывали новую эмоцию, но тут включилось Рацио. "Денег у меня нет, от друзей уже и могил не осталось, поди, с лопухом да раненому далеко не ускачешь, мхом уже сыт не будешь." Рацио взяло эмоции под контроль, разворачивая тело с вымученной улыбкой к собеседнику.

— Пленник так пленник, как вам угодно, — Златан согласился, на ходу правя формулировку до приемлемой. Хотя бы для себя. Он равнодушно пожал плечами — жест столь же небрежный, сколь привычный. Когда-то это выходило несравнимо лучше, сейчас всё портили прилипшие травинки к коже, полосы грязи по телу, да и мелко пробивающаяся дрожь добавляла мазками в жест что-то скорее жалкое, чем небрежное, как задумывалось. В довершение картины парень шмыгнул носом. Погода не слишком располагала к единению с натурой. Он мёрз с каждой минутой всё ощутимее. Поэтому протянутый кусок ткани принял с искренней благодарностью. Отвыкший от человеческих эмоций, Златан почувствовал, как по груди разливается свет, тепло, а на скамейку эмоций робко села новая. «Я так с ума сойду, и тогда уж и голым по лесу побегать не зазорно. Боги, да за что мне это?..» Боги не отвечали, видимо занятые чем-то более интересным, чем бардак в чужой голове.

Пока Рацио ещё как-то держало верх над незваными эмоциями, парень поспешил сменить адамов наряд на что-то более приземленное. Насколько позволяла длина бархата, обернул его вокруг бедер. Если не слишком придираться, то можно обозвать килтом. Оставалось решить, что делать с неуместно торчащим хвостом из-под импровизированного килта. И ответить на вопрос, который все еще его ждал.

— Дайте мне минуту, — не просьба пленного, а констатация факта с налетом вежливости. Хромая и шипя при каждом шаге, юноша шёл по следу примятой травы, где ступали копыта его и чудного зверя, пока не наткнулся на поверженный исцеляющий цветок. Подняв с земли измятое сокровище, он с тихим вздохом закинул его в рот, стараясь не думать, как это будет выглядеть со стороны, и тщательно принялся жевать. Кто знает, может, магия уважает настойчивость и веру. Если получится выдавить хоть каплю целебных свойств — он готов с десяток таких сжевать на глазах невозмутимого Туттмоса. Чуда не случилось. Стрела не выпала сама, как шерсть при линьке, боль не прошла. Тогда оставался последний вариант.

— Ходок из меня сегодня не вышел, как и бесценный трофей, но первое вы можете исправить, — вежливый наклон головы. — Прошу вас, выдерните стрелу. Это нас обоих избавит от лишних трудностей. Уверен, вам это по силам.

Ещё любуясь тёмным силуэтом с земли, Златорог отметил, что сложен охотник на диво хорошо. Стройное жилистое тело могло быть как аристократической худобой, так и скрытой силой внутри. Только вот то, как Туттмос вёл погоню, целил при безудержной скачке, легко и привычно держал арбалет, — говорило в пользу последней. Жалости же к поверженному или брезгливости в чёрных глазах и не мелькнуло. В них было до скупого — мало. Привычный читать чужие желания, помыслы, чаянья, Златан был удивлён, заинтригован. И пока рой мыслей вился вокруг таинственного образа охотника, Смущение незаметно отобрало руль у здравого смысла. Только сейчас до сохатого дошло, о чём он, собственно, просил и как это предстоит воплотить. Мысль больше не казалась ему такой уж блестящей. Кажется, весь блеск в его голове достался рогам — и тех сейчас не было. Зато вернулся румянец, столь же щедрый, сколь неуместный.

«Значит, улыбаться мы всё-таки умеем», — отметил про себя Златорог, наблюдая за собеседником. Мысленно вычеркнул ещё один повод для сомнений. Рациональность его собеседника не была абсолютной. Живой ум, не лишённый иронии. Юмор не скатился в пошлость или насмешку.

Готовность прийти на помощь без лишних вопросов и долгих раздумий застала врасплох. От Златорога всегда что-то хотели — его юности, красоты, внимания, таланта, чтобы выделиться из серой массы или использовать как пешку в собственной игре.
Всегда были условия, всегда к бочке мёда шла ложка дёгтя и неизменное «но» среди сотни безоговорочных «да». Только не сейчас. Без лишних слов, без условий и ставок. Просто помощь. Незнакомцу в лесу.

Сохатый скосил глаза, насколько позволяла поза, на Туттмоса, пытаясь хоть что-то рассмотреть за этой невозмутимостью. Вокруг густых курчавых волос не явился миру нимб, который рисовало воображение сохатого, но это ничего не меняло. Заново рождённый человек, как мокрый птенец, искал фигуру, на которой произойдёт импринтинг.

Изголодавшийся по человеческому общению, как узник в одиночной камере, только сейчас Златан понимал в полной мере, чего был лишён эти годы. Желай незнакомец ему смерти — было бы всё проще, но нет. Не было даже упрёков, явной досады. Напротив, охотник сглаживал все углы неловкости своим неожиданным спокойствием.

«Настолько всё равно?» — кольнула шпилька разочарования, но её было слишком мало, чтобы оттолкнуть.

Однако дальше мысли испарились, испуганные гремучей смесью растерянности и благодарности, ожидания неизбежной боли и томящего предвкушения. Только в этот раз внимательные осторожные руки скупо, сдержанно, с медицинским хладнокровием орудовали вокруг стрелы, ничего не обещая. В ответ на озвученный вопрос юноша лишь пробормотал что-то отдалённо похожее на согласие и сдержанно кивнул. То, что чувствовал в этот момент Златорог, в приличном обществе никогда не произносят вслух.

Боль не заставила себя ждать, и с хрустом древка прозвучал сдержанный выкрик, пойманный на излёте собственной ладонью.

Хрусть! — ломается полированное древко.
Клац! — захлопывается капкан импринтинга. Пойман и затеймлен*, без поводка, без сетей.

Всхрапнул диковинный зверь, словно понял. «С тобой было так же?» — кривит губы в немом вопросе.

Заблудившись в своих мыслях, прослушал обращение. Сказочный принц на волшебном звере терпеливо протягивает руку.
Угроза звучит шуткой, но Златорог и так уже знает, что побежал бы сам, без поводка, пока наваждение не спадёт, не отпустит.

«Что же, побуду принцессой, раз на то ваша воля», — губы помимо воли растянулись в счастливую улыбку.

Поездка не сулит быть лёгкой: на каждом шаге биться о чужие бёдра с одной стороны и быть пришпоренным остриём стрелы — с другой. Вместо ответа молча и послушно занимает место позади. Человеческие уши не стригут, как раньше, но чутьё не предало — на западе суета сует, толпа незнакомцев топчет дикий лес, рыскают собаки то ли в поиске добычи, то ли утерянного господина.

«Кто же ты, мой пленитель? Тебя ли ищет свита? Как же им не повезло, ибо делиться сейчас твоим вниманием не намерен.»

— Кратчайший путь из леса на север, — лишённый возможности врать, пленник отвечает строго на заданный вопрос, ни на йоту больше. Предугадывая ли следующий вопрос, проявляя ли своеволие, протянул руки по бокам от наездника спереди, чтобы перехватить поводья и направить поступь зверя в нужном направлении. И тут же расжал пальцы — ты главный, спору нет.

— Ездить-то могу, но вот боль переношу скверно, так что... — несмело, словно спрашивая разрешения, руки пленника обнимают Туттмоса, — чтобы не упасть, если потеряю сознание.

Лукавая улыбка единственной фальшивой нотой просачивается в голос. И снова — ни тени лжи, просто удачное подброшенное судьбой несчастье, грех не использовать. Кроме того, сырость без зазрения совести тянет тепло, а господин Сдержанность — единственный его источник на мили вокруг. Впрочем, был ещё Идрик, но тот мог лягнуться копытом, наездник — острой фразой. Второе — уже повод для ответа и разговора. В худшем случае сбросит не в меру осмелевшего пассажира откуда поднял.

— Почему помогаете незнакомцу? — вопрос прозвучал с искренним интересом, — моя голова уже не то, чем можно украсить коллекцию трофеев или подарить даме сердца. В чём суть?

Любопытство не порок, но большое свинство, даже если ты — олень. Впрочем, Златан не планировал ходить вокруг да около. Лучше заранее знать, если на пороге особняка ждала златокурая красавица, высматривая добытчика-мужа. Он отвлекал себя и развлекал разговором своего спасителя.

* от английского "tame" (приручать)

Отредактировано Till Eulenspiegel (22.05.2026 12:54:51)

Было интересно проверять чужие границы дозволенного, когда свои размазались, растеклись, испарились. Получив щелчок по носу в управлении скакуном, юноша лишь улыбнулся. Здесь стена — идём в обход. Его наводки хватило, чтобы они двинулись в нужном направлении, прочь от суеты, прочь от навязанных правил. Всё остальное — несущественно. Он не хотел стоять у руля, лишь помогал посмотреть в нужную сторону. Сейчас оттенки эмоций его пленителя были нитью в лабиринте нового знакомства. Сухой тон был куда более увесистым предупреждением, чем сама фраза. Не что сказал, а как.

И не укрылось от наблюдательного наглеца и то, как напряглись мышцы под тканью камзола — не нужно было видеть, чтобы понять: его вольность за гранью привычного. Но раз до сих пор не сброшен небрежно — значит, уже дозволенного. У неприступных стен есть брешь.

Без ярлыков, без навязанных толпой правил — только они вдвоём выстраивали свой путь, свой каменный мост через пустоту между душами. Но за каждую дерзость приходилось платить. Среди размеренного ритма аллюра иноходца и всадника проскальзывает нарочито размашистое движение, что тут же отзывается резкой болью, вгоняя острие стрелы едва ли не на четверть дюйма в уступчивую плоть. Златорог порывисто втянул холодный воздух, пока радужку глотал зрачок от нестерпимой боли. Урок усвоен, но пальцы рефлекторно сжались, сминая дорогую ткань камзола. Его мучитель был единственным оплотом спасения. Где там думать связно и дать желанное пространство. Маневр сыграл злую шутку с Туттмосом, приводя ровно к противоположному эффекту. Сталь голоса царапнула, но не ранила, в отличии от серебра.

— Простите. Постараюсь не доставлять неудобств сверх необходимого, — выдохнул Златорог почти шепотом, — но плоть слаба и непослушна.

Пальцы ослабили хватку, выпуская на свободу измятую ткань. Он услышал посыл. Впрочем, услышал — не значит последовал. Благо, одно седло и не давало места для манёвра, позволяя оставить всё на своих местах. Голос праведника и мысли крамольника. Следующий вопрос застал врасплох. Златорог замер, пойманный в этот странный просвет между словами. В тоне собеседника звучала искренность — такая редкая, такая опасная. Ирония ситуации не ускользнула: незнакомец, сам того не желая, обезоружил его. Туше.

«Что же ты делаешь этой своей искренностью со мной?» — Златорог покачал головой, не находя ответа внутри, не получив извне на заданный вопрос. Прямого. И в этом тоже была подсказка. За короткое знакомство Туттмос каждый раз цурался любых эмоций, личного. Ответил на первую половину фразы, упорно игнорируя вторую. Пленник же привык вскрывать недоступные другим секреты из материи, и взламывать без зазрения совести желания других людей и вполощать их — поступками ли, вещицами. Чужие мысли и тайны, что рождались у него в ладонях, как бабочки — легко ускользали. Если позволить.

Сейчас же преступно мало он знал о своём спутнике, в то время как игнорировать ещё один вопрос уже не имел права, раскрываясь всё больше сам. Хотя и без того был обнажён душой и телом. Барьеры пали ещё там, на поляне. С каждым шагом иноходца проклятый импринтинг вбивался в грудь горячей пульсацией чужой спины. За каждый микрон, что стрела вгрызалась в тело, платил вдохом, глотая аромат терпкого парфюма и бледной кожи пополам. Присваивая собеседника по крупицам, пропитываясь им сам. Чтобы отвлечься от этой бесконечной пытки, поймал вновь хвост убегающего диалога:

— Преступник? Может быть, если желать — и в самом деле преступление, — Златорог тянул фразу задумчиво, нараспев, подбирая слова, — тщеславие всегда любило господствовать над тем, что мило. И я любил. И я желал. Собрав самые уникальные ценности людей, я посягнул на сокровища богов. Получив одно такое — захотел создать нечто, что затмило бы даже это. Боги ревнивы и не терпят конкуренции.

Вопрос о времени вновь заставил замолчать — не из желания сохранить секрет, а не находя подходящей меры. На грани миров бег секунд замирал, пока сменялись короли и лиры, солнце бесчисленно целовало горизонт и поднималось вновь, менялись календари и уходили эпохи. А порой лишь капля успевала долететь с небес на землю в ненастный летний день. Он в самом деле не знал. Пока думал, вдруг оборвался чёткий ритм, заставляя вновь плотнее прижаться к канцлеру и выглянуть из-за его плеча, мазнув своим дыханием по острой скуле.

В тумане сгущающихся сумерек угадывались очертания болота, но вины за собой Златорог не чувствовал. Нехотя выпуская из плена объятий своего же пленителя, юноша соскочил на землю и зашипел сквозь зубы от боли.

— Я обещал вам кратчайший путь, а не самый быстрый, — через миг голос уже был спокойным, как будто речь шла о прогулке. — Вон то дерево — наш ориентир. Однако придётся дальше идти пешком. След в след. Ваш зверь умен, но вряд ли настолько, чтобы доверить ему две жизни.

Во время краткого монолога руки безжалостно обламывали на первый взгляд невзрачные жёлтые цветы, втирая бледную пыльцу в обнажённую кожу. Покончив с собственным цветочным омовением, Златорог оглянулся на возвышающегося над колышущимся покрывалом тумана спутника. Быстро и ловко пальцы вплетали новые стебли в замысловатую вязь.

— Прикрепите к лацкану, — он протянул Туттмосу причудливую бутоньерку из тех же цветов. — Это поможет избавиться хотя бы от компании местных кровопийц.

«От меня теперь вам так просто не избавиться».

Бледные цветы дополнили бы образ, делая его завершённым. Оттеняя холодный зелёный, контрастируя с безразличным чёрным, они были необходимой деталью — тенью сомнений в портрете властного правителя. Он мог выбросить их, отвергнув дар, мог спрятать в глубокий карман, не меняя образ, но всё же они уже стали той нотой, что меняла мелодию. Так канцлера видел мастер. Но вслух добавил иное:

— Спускайтесь. Небольшой отрезок пути придётся проделать пешком.

Это был не приказ, не просьба — приглашение. Но следующая фраза скрежетнула сталью и задетой гордостью, не уступая тону канцлера:

— А если мои слова вновь вызовут у вас сомнения — пустите сразу вторую стрелу. Только прошу, не унижайте меня своим недоверием снова.

Взгляд не стал дожидаться ответа чёрных глаз, а уже пристально высматривал тропу, где трава гуще, чтобы угадать глубину воды — где почва надёжна и тверда, а где неосторожный шаг утянет по самую маковку. Сохатый словно проверял себя на прочность — как и выдержку своего собеседника. Он решительно топнул раненой ногой. Боль сменила звучание, стала тише. Не ушла. Магия всё же сыграла с ним злую шутку, как желание коварных джиннов — рана зажила, присваивая серебряный наконечник телу. Каждый шаг всё ещё отдавал болью, разрезая снова и снова по живому, сращивая податливую ткань.

Он знал — продержится. Какое-то время.
Он знал — сможет поддержать Туттмоса, если тот оступится.
Обернулся, протягивая руку. Было приятно вернуть жест, и губы вновь изогнулись в беспечной улыбке.

— В путь?

Злат успел уловить лишь тонкий флер желания во взгляде чёрных глаз — как медленно угасающие искры последнего салюта в ночном небе. Это было красиво, до боли знакомо — и всё же неожиданно. Насмешливый голос, холодность и надменность плохо сочетались с этим вспыхнувшим фейерверком. Показалось? Радость, тронувшая душу, стыдливо притихла, будто получила кончиком стека по раскрытой ладони. Лёгкий удар едва задел кожу, но куда сильнее ужалил и без того израненную гордость. От его помощи отмахнулись, как от надоедливой мошкары. И всё же именно эта показная независимость гордого властелина заставила Злата убедиться — сияние золотых искр не было наваждением. А жгучий след от хлыста стал наказанием за то, что осмелился увидеть сокровенное.

"Интересно, каменная маска приросла намертво или он всегда был таким? Всё чуднее и любопытнее… А что же под ней?"

Не способный долго злиться или зацикливаться на обидах, юноша с беззаботной легкостью отозвался на последнюю реплику Туттмоса:

— Вам не кажется, что слишком мало мы знакомы, чтобы моё "мягкое достоинство" снова удостоилось столь пристального внимания с вашей стороны? — ирония прячется за вежливым наклоном головы. Без всякого стеснения, он окинул взглядом статную фигуру канцлера, отмечая с тенью сожаления уверенную поступь своего пленителя. Его помощь в самом деле была ни к чему. Голос же приобрел неожиданную глубину, и фраза стала подобна серебрянной монете о двух чеканках:

— Если уж хотите поразить — цельтесь в сердце.

"И понимай как хочешь, мой упрямый повелитель," — витало между строк, пока разговор вновь не прервался — на этот раз всплеском. Вначале оплошность даже вызвала тень усмешки — едва заметную, тут же проглоченную. Будто сама судьба щёлкнула властелина по носу за обиженного рогатого подопечного. Баловень фортуны, привыкший к её слепой опеке, не особенно удивился. Злат давно не бывал в этой части леса, и всерьёз думал, что канцлер отделается испорченным костюмом да лёгкой простудой. Только капризная госпожа Фортуна на этот раз оказалась беспощадной. Игры закончились. Топь затягивала гордеца прямо на глазах.

"Ну же, прикажи мне вытащить тебя. Просить явно не твой метод", — говорил взгляд, обращённый к тонущему. Златорог готовился торговаться, почуяв шанс, как гончая след зайца. Но губы канцлера не разомкнулись — юноша словно перестал существовать для него. Вычеркнут из мира, стерт одной-единственной мыслью. Это ощущалось так отчётливо, что стало не по себе. Черты лица мужчины будто заострились, всё больше напоминая хищную птицу. Его чёрные глаза неторопливо, почти педантично прочёсывали берег, воду, тину — дюйм за дюймом. Короткий окрик остановил преданного скакуна — ещё один жест заботы, в котором пленнику не досталось даже крошек. И потому — руки развязаны.

Казалось, даже своенравный зверь сменил гнев на милость: мягко боднул юношу, будто звал помочь — без слов, без условий. Время шло на минуты. Надо отдать должное: канцлер не суетился. Его выдержка перед лицом смерти была пугающе безупречна — как будто он всегда был к ней готов.

— Он всегда такой упрямый, да? — тихо проговорил Златорог, скорее себе, чем животному. — И как же ты его терпишь, друг мой?

Монолог к скакуну мог показаться глупым, смешным, нелепым, но руки медленно тянулись к огловью. Жесты были неспешны и мирны — вот, смотри, я не враг, я здесь, чтобы помочь. Мы с тобой из одного леса, ты и я.

— Стой спокойно, дикий зверь. Попробуем вытащить твоего гордого властелина, — голос звучал всё так же вкрадчиво, почти ласково. Без тревоги. Без лишнего шума. Уже через мгновение уздечка была в руках Злата. Прочные ремни, нужной длины — хватит. Не медля, он сделал пару хромающих шагов вперёд, не отвлекаясь на боль, и оказался у края трясины. Проверил почву ногой — топнул то ли от досады, то ли для надёжности, — и броском метнул кожаную петлю в сторону канцлера.

Длины должно было хватить... Но почва под босыми ногами предательски просела. Голодная топь тянулась за второй жертвой, предчувствуяя пир. Скакун, почуяв неладное, отскочил первым. Злат надеялся успеть… но влажный край болота сдался, как мякиш под ножом, и ушёл под воду. Юноша оступился, подняв сноп брызг, и с размаху приземлился прямо на рану. Осколок стрелы вновь прорезал кожу и затерялся в траве, а тихий вскрик — в тумане.

Ситуация выглядела теперь злой притчей — словно сама земля решила наказать канцлера за гордыню, как некогда боги — сохатого. Ушла пара лишних дюймов твёрдой почвы — и ровно на столько теперь не хватало ремня. Ровно на столько жадная трясина утащила Туттмоса в свои холодные объятия, доходя уже до груди.

Один комок грязи — и за ним второй, отступать пришлось ещё на шаг, затем еще. Вода пошла пузырями, будто в глубине пробуждалось неведомое чудовище. Шутки с трясиной — неуместны, споры тоже, но Златорог готов был спорить и с богами, и с Судьбой, даже с самой Смертью.

— Боги свидетели… тебе он не достанется, — прошептал юноша, почти беззвучно, как мантру, как заклинание.

Фраза сорвалась сама собой — и вдруг стала якорем. Спасительной нитью. Он продолжил, нараспев, с каждым словом набирая силу. Говорил так, как молятся. Или проклинают — сейчас это было одно и то же. И он выбрал самое доступное ему оружие — тщеславие.

— Я хранитель границы между мирами. Я — закон и равновесие этой земли. Ни кто живой не пройдёт на ту сторону без моего согласия. Я. Есть. Страж.

Знакомая магия заструилась по коже, заставляя согнуться гордую спину, склоняя перед невидимыми богами. Туман сгустился, будто прилипал к телу, стыдливо прикрывая зарождающиеся метаморфозы. Через мгновение голова почувствовала привычную тяжесть золотого венца. Олень продолжал шевелить губами, но слов уже не было.

"Я — сила, способная присвоить жизнь. И я говорю: сегодня ты не умрёшь. Потому что ты — мой." — в сиянии глаз, огромных и глубоких, блестела торжествующая нежность. У него получилось.

Кто бы сказал, что он будет мечтать о возвращении проклятия ради спонтанной прихоти… Ради одной короткой встречи. Назвал бы сумасшедшим. А теперь — копыто ступает вперёд и опирается на воду, как на твёрдую землю. Бурая кровь стекает по золотистой шкуре, и от каждой капли расцветают кувшинки на глади воды. Он — дух леса. Его нельзя поймать. Ни оковами, ни смертью. Шаг. Ещё один. И ещё. На встречу желанному добровольному плену.

"Только не бойся. Ты ведь хотел поймать легенду. Так держись за нее крепче."

Гордая голова склонилась к самой кромке воды — приглашение. Поклон. Взгляд — глаза в глаза. Олень преклонил колени у самого края, там, где канцлер уже уходил в воду почти по грудь.

"Никакого письма с сургучом, никакой серебряной таблички — только взгляд. Этого должно хватить, не обессудь."

Отредактировано Till Eulenspiegel (29.05.2026 21:18:48)