Никогда Фэй не чувствовал себя столь отвратительно, как в то время, когда крылья начинали цветение. Максимально странный процесс, ни разу не естественный для того, кто когда-то правда был феей. Тело его то и дело бросало в пот, ужасно хотелось пить, а между лопаток прорезались, вспарывая кожу и намокая прозрачной сукровицей, симметричные бугорки, которые впоследствии ещё вытянутся, нарастут и раскроются, замерцав сиянием лунного камня. И всё это ближе к ночи, то есть, уже сегодня. Красиво, конечно, хотя одежда такого вызова не терпит и приходится гардероб менять чуть ли не каждые полмесяца. Ещё и нарики эти…

Фэй остановился, тяжело оперевшись плечом о кирпичную стену старого дома, побитого жизнью и обклеенного рекламными листовками; прикрыл глаза и мысленно себя же одернул. Нет. Нельзя было винить тех, кто слаб. Нельзя было и самому проявлять слабость, если получилось так, как получилось. Его предупреждали о возможных последствиях – было такое, он ошибся – и ему повезло, что не заперли в каком-нибудь подвале. С другой стороны, зачем удерживать того, кто и так не сможет спрятаться?

Фэй достал из рюкзака бутылку с водой, открыл крышку, сделал пару глотков и вздохнул, обращая голову к небу. После глянул на экран телефона, проверяя уведомления соцсетей – на автомате, кажется, это тоже превращалось в зависимость – и лишь после продолжил путь, поглядывая по сторонам. Где-то здесь, в районе Пятой авеню, между Двадцатым и пятнадцатыми домами, спрятанными в зеленых насаждениях и закрытых высоким забором площадок, располагалась локация, которую сдавали в аренду для съёмок, и Бен попросил его заглянуть и проверить, что там да как, потому что фото, видите ли, его не устроило. Будто слово Фэя будет иметь в таком случае вес! Впрочем, ладно, допустим. Видеокамера в телефоне есть и неплохая, так что будет Бену материал для размышления, если он так этого жаждет.

Единственно что места тут были, конечно, атмосферные в целом. И сгущающиеся тени начинали здорово напрягать, а он ещё не нашел этот чертов дом. Навигация словно издевалась, заставляя Фэя делать третий круг по району, путаясь всё больше так, словно вели его блуждающие огоньки, а не спутниковая связь. Фирменное издевательство.

Или он что-то делает не так. Может, стоило все-таки обновить карты перед выходом?..

Здесь и связь-то не ловила совсем. Одна полоска. И та полудохлая.

«Отстой какой-то», — печально размышлял фей, пиная подвернувшийся под ногу камешек, пропрыгавший вперед и свалившийся в щель разодранного всеми возможными и не очень ненастьями асфальта. В стороне залаяла собака, метнувшаяся вдоль забора – Фэй вздрогнул и ускорил шаг, то и дело заглядывая в монитор, чтобы вновь не свернуть, куда не следовало. Поворот, новый, ещё один и ещё. Дорога была ясна – на первый взгляд, но из-за того, что здесь все переделывали тысячи раз, где-то были закрытые территории, не отмеченные на карте как закрытые, а местами вовсе шла стройка – ух, надеяться надлежало исключительно на способность размышлять и сопоставлять виртуальную картинку с реальным положением дел.

«А дела идут не очень», — кислая мысль вынудила его тихо фыркнуть; шаг сбился, нога запнулась, и в следующий миг Фэй навернулся буквально на ровном месте, едва успев выкинуть вперед ладони и приземлиться на них и колени, мгновенно застонавшие отдачей и свежеполученными ссадинами.

— Блять, — тихонько шепнул Фэй и воровато оглянулся, но редкие прохожие и местные рабочие не обратили внимания на одного лошка, который только что испортил новые джинсы.

И руки.

Вот же.

На ладонях расцветали ссадины. Их бы обработать, но тут рядом ни магазинов, ни аптек – одна сплошная промзона, серый бетон и такие же люди.

Скука смертная и попробуй доберись до желаемого…

Просто стоило признать, что сегодня не его день.

Но Бен так просил…

И он точно расстроится. Хотя дело все еще пустяковое. Но что для одного фигня, для другого – очень важно или таковым кажется. Да и его ж парни на смех поднимут, когда он скажет, что не смог найти эту дурацкую как её там…. Что-то на китайском или вьетнамском.

От-вра-ти-тель-но. Хуже просто быть не может. Нет, он обязан добраться до этой «хую-мую» уже чисто из принципа. Тем более, время ещё есть – на часах примерно шесть. Если сейчас ускорится и еще раз прочешет тот переулок вдоль и поперек, то точно выйдет, куда надо. Сто процентов гарантии.

Подняться, отряхнуться и вперёд. Навстречу приключениям, мать их.

Отредактировано Faye Skye (25.07.2025 00:50:48)

Фэй задирает голову, пытаясь понять надпись на табличке дома. Стрит какая-то там, первая цифра полустёрта, вторая – римская двойка. Ему нужен тринадцатый дом, там повернуть направо, пройти через шлагбаум, еще раз повернуть, мимо двух ангаров и…

— Привет. – Голос со стороны врывается в реальность. Он почти не заметил приятного на первый взгляд молодого человека, увлекшись экраном телефона, объясняющего как добраться из точки «мое местоположение» до конечной. Не замечает опасности в чужой улыбке, мгновенно зеркая искренней и приятной.

— Прив… — слово застревает на языке в удивлении. Обрывается, слетает прочь, стёртое и уничтоженное менее, чем за мгновение.

Фэй моргает, замедляя было шаг, но не успевает даже закончить движение, как всё вдруг закручивается стремительным водоворотом последовательных событий: чужие пальцы стягивают волосы на затылке, тянут, заставляя голову и всего его дёрнуться в сторону, а фею – вскрикнуть коротко, удивлённо. Он не понимает, что происходит, шок еще не наступил – он придет позже, но фактическое охуевание в глазах уже поселилось, а мозг врубил на максимум все сигналы о помощи в сторону паники.

Только о какой помощи может идти речь? Кому и от кого?

Пауза. Словно в замедленной съемке кружится мир вокруг, смазываясь в движении.

Раз. Лицо разбивается о стену; в глазах тьма и яркие огни фейерверков – а он думал, что такое лишь в мультфильмах бывает. Два. Боль приходит с небольшой задержкой, остро вспыхивает искрами-ссадинами. Скай… обескуражен – это слово внезапно просится на ум вместо ставшего в последнее время привычным короткого и ёмкого мата. А ещё он дезориентирован и пытается ухватиться руками за стену, но совершенно не чувствует опоры, скользит пальцами по камню и падает, падает, падает вниз, ахая в голос.

— Айс-с! Больно! – очевидное невероятное. Фэй мотает головой, но таким образом делает себе лишь хуже. Шипит как спущенное колесо – любое движение вызывает давление изнутри, виски словно стискивают металлическим обручем.

В бок влетает нога. Тяжелый ботинок вжимается в подрёберный мякиш, выбивает воздух, сбивает мысли в молочную пенку, выбивая молчаливый вскрик – Фэй только рот распахивает беззвучно, загибаясь кренделем вовнутрь – звук-то есть, был бы, да застрял где-то внутри, ошарашенный, придавленный, не понимающий, что происходит.

Фэй сипит что-то невнятное, пытаясь отдалиться, сжаться, увернуться; прикрывается руками, слепо шаря по земле, но тут ему прилетает по голове и мир
рушится в пропасть.
Спасительную, но неприятно-короткую. Она ускоряет течение времени, сжимает его, превращая длинную дорогу в проклятый телепорт.
Его растряхивает в середине пути, он успевает заскулить от накатившего непонятного страха, но тьма добычу отпускать не желает и сознание укатывается в спасительное ничего.

Для него это словно щёлканье переключателем с дополнительным чувством подташнивания и металлическим вкусом во рту. Потому что в себя Фэй приходит уже…

…Где-то. Вздрагивая резко, как при попытке заснуть, когда всё тело пронзает вдруг молния, и сна уже ни в одном глазу, и дыхание сбилось, спина зудит всё жарче, и пот, и…

И его ужасно мутит. Не от боли даже, а от того же страха, который вцепился клещами и не отпускает.

«Искал локацию – нашел локацию» — вяло отмечает Фэй, промаргиваясь и морщась от неприятных ощущений во всём теле. Запястья до боли стянуты веревкой – боль потому, что он подвешен и висит, как пойманная рыбка, спасибо, что не на крючке.

События нехотя восстанавливаются в памяти по кадрам – после каждого – щелчок затвора и пометка на память. «Это мне вмазали…» За что, почему, что вообще происходит? Как он дошел до жизни такой?..

— Ауф… — из груди вырывается неловкий вздох. Фэй болтается на веревке, выгибаясь и силясь достать до пола ногами, но получается разве что встать на цыпочки – на редкость бессмысленная затея.

В следующую секунду он встречается взглядом с тем высоким парнем, которого он… который его, вернее.

А ведь тогда он удивился приятно. Отчасти даже смутился – не заметил, как тот подкрался, улыбчивый такой, светлый весь – ему показалось, что с ним хотят познакомиться, даже сердце трепыхнулось в предвкушении…

Ну, в целом, не ошибся. Интуиция не подвела.

В груди всё сжимается, когда он вдруг понимает, что перед ним не человек, а такая же сказка, как он сам.

«Что ему надо?»

В голове восхитительная пустота, звенящая, играющая радужными пятнами во тьме, затопившей белый свет.

— Кт... — вопрос застревает в горле, сердце шумит в ушах, ускоряясь до бешеных каких-то темпов, запредельных – человеческое тело совершенно дурацкое, он себя никогда ещё настолько плохо не чувствовал.

— Кто ты? Что... тебе нужно? – вопросы, которые кажутся первоочередными в важности. Паника подхлестывает со спины, подкидывая варианты, но все они кажутся не такими какими-то, бессмысленными, глупыми даже.

— Мне больно, — жалобно давит фея, глядя на похитителя и вновь упираясь кончиками кедов в пол, чтобы иметь хоть какую-то устойчивость и не крутиться, как колбаса на гриле – взад-вперед, но его всё равно закручивает, будто издеваясь.
— От... пусти, — вырывается практически по привычке.

Фей часто ловили в преданиях: феи исполняли желания и умели многое, особенно, если сами хотели помочь смертным. Скай тоже помогал, но также знал, что люди – слабые и не ценят того, что у них есть.

Даже если оно достается им случайным образом.

Но то люди.

А он-то здесь почему?

Отредактировано Faye Skye (16.07.2025 15:00:17)

Фэй замирает, услышав ответ, ощутив на себе пронизывающий взгляд; веревки стягивают кожу, вжимаются до боли, и его вновь кружит на месте, точно балерину на сцене. К горлу подкатывает тошнота, но фея сглатывает колючий ком, как проглотил сейчас и любые ответные слова, почувствовав, что выбранный путь – надавить на жалость – был не вполне верным. Лучше послушать, что скажут, а оттуда, видимо, и танцевать.

…к тому же в этой реальности его ещё не похищали. И он искренне не понимает, что вообще нужно делать в таких случаях.

Упавший в сторону телефон в путающихся чувствах и мыслях остался проигнорирован сознанием. Пленитель обходит его стороной, отчего Ская бросает в холодный пот и внутри все болезненно сжимается. Он и сам бы сжался, когда его накрывает тенью, да в таком состоянии выбирать позу особенно не приходится. Напоминают о себе ребра и покалеченное лицо – первые ноют, отбитые, но хотя бы молча, вторые – шипят ссадинами, тоже безмолвно. Фэй провожает взглядом мужчину, прошедшего к нему за спину, поджимает губы и чуть дергается, не специально, но прокручиваясь на месте – вновь.

Падающие на пол осколки заставляют его дёрнуться, отчего путы напоминают, что так лучше не делать и Фэй болезненно шипит и облизывается, задирая голову вверх, промаргиваясь и всматриваясь в страшного вида крюк. Воздух проходит через лёгкие сухой судорогой.

— Я… — Фэй пытается остановиться, замереть как-то, силится прекратить движение, вытягивая ноги струнами и замечает пистолет в чужих руках в последний момент, когда тот уже светит дулом в его, Фэя, сторону. Он чувствует, как всё внутри стремится схлопнуться, сжаться в ком, спрятаться в раковину.

Щёлкает затвор.

Сердце пропускает удар, Фэй вздрагивает, не обращая внимания на вспышку жжения в запястьях.

— Почему… — растерянность.
Бах!
Свистит пуля, бьет точно под ноги, и Фэй позорно взвизгивает, поджимая колени, провисая панической тряпочкой. Он не знает, насколько может быть неприятно попадание металла в тело. Ему прежде как-то, знаете, не доводилось, да и не хочется проверять.
— Я ничего не знаю! – тонко взвывает парень на одной ноте и медленно стекает обратно; его бросает то в жар то в холод, и мерзкие ощущения от цветения становятся будто бы сильнее, вызывая еще больший зуд в спине, что не добавляет уверенности и приязни, — я вообще мимо шел! Какой из меня хранитель, боги!.. Не надо меня шлепать, — на глаза против воли наворачиваются слезы. Несправедливость просачивается, опутывает паутиной, давит грудь, мешая сделать вдох.

— Меня зовут Фэй, — опомнившись, добавляет он почти сразу же, застывая каменным идолом, когда дуло пистолета вновь направлено будто бы на него. Душа уходит в пятки едва ли не буквально.

— Я не хранитель. Я вообще к ним не имею отношения… — скулит Скай, — я в театре работаю. И блог веду! Можете прове-ерить… — голос дрожит, вибрирует; в горле сухость пустынная и боль острая, — меня послали локацию искать, — быстро говорит Скай, словно боится, что его слушать не станут и будто бы оказывается прав, вновь вздрагивая и съеживаясь от выстрела. Почему-то кажется, что в следующий раз стрелять будут не по бутылкам. Особенно, если он скажет что-то, что дядечке с пистолетом не понравится.

— Для съёмок клипа, — последнее он выскуливает тихо, стараясь сдержать что-то совсем уж трепещущее, рвущееся наружу и заставляющее зрение плыть. По щекам вымаливают прощения дорожки из непрошенных слезинок. Фэю никогда прежде, кажется, так страшно внезапно не было.

—…в-вы меня… н-наверное, — он старается держаться, честно, — с кем-то спутали, — в голосе хрипит надежда.
—…я никому н-не расскажу, — заверяет почти шёпотом.

Почему-то голос иссякает и заканчивается.
Почему-то страха становится… больше? И причину этого Фэй объяснить не в силах.

В горле сушит, в жилах стынет кровь. Фэй искренне не понимает, что происходит и почему с ним так. Почему ему не верят, почему ищут что-то, что к нему правда – честное слово же! – отношения никакого не имеет. От этого больнее всего и горче на душе. И вокруг будто бы темнее становится… или это в глазах темнеет от слов собеседника?

Он вздрагивает, послушно приподнимая ноги, чувствуя, как глаза замывает каплями, отчего моргает чаще; как сжимаются в плотную полоску дрожащие губы, как все внутри из раза в раз переворачивается, отдаваясь болезненными вспышками. Его потряхивает, а по виску стекает капелька пота. Внутренний жар начинает раздирать с новыми силами, становясь сильнее и злее.

Выстрел!

Фэй тихо вскрикивает, тут же обрывая звук, словно проглатывает его окончание, сглатывая насухо. Скулеж из него вырывается, точно как у щенка какого. Хвоста поджатого не хватает и ушек, к голове притиснутых. Фэя вновь крутит на веревках, словно балерину, а внутри всё разбивается осколками, как то стекло позади него.

А ведь он правда, правда-правда может в него выстрелить. Взгляд у мужчины странный, неясный, да и пьяный явно – перегаром за версту несет.

От понимания, что сейчас Фэй в чужой власти, да еще и такой – его трусит по-новому, а горло сжимает дурацкий спазм, от которого хочется разрыдаться навзрыд, подтверждая собственное бессилие. Он ничегошеньки сейчас сделать не может. И боли не любит, а руки стянуло и тянет адски просто, невыносимо. И это лишь цветочки.

— Пожалуйста, — взмолился Фэй, содрогаясь внутренне, — я честно... я ничего не… прошу... — слова незнакомца будто впечатываются в сознание, обрывая собственные попытки оправдаться, и Скай затихает, прилипая к нему взглядом – еще не затравленным, но уже на грани. Он испуган, он надеется – пока еще – что всё обойдется. Что это так. Не всерьёз тут всё.

Ошибка.

Ему хочется отстраниться, когда этот страшный человек – не тот, которым его пугают, а тот, что стоит здесь и сейчас, чей голос звенит в ушах и давит на внутренности, вызывая удушье – подходит ближе. Дергается смешно и глупо, дергает кадыком, всхлипывая бесшумно и застывая в боязни лишний раз шевельнуться.

— Не надо с меня сним-мать, — слова давятся, не желают проговариваться; Фэй задыхается и его тошнит, когда мужчина взмахивает рукой с оружием. Хватает ртом воздух.

Чужие слова живо рисуют в воображении смерть, хоть он и не касался её никогда, ни в той жизни, ни в этой. Он всего лишь фея, вечное создание из подлунного мира, недоступное, недосягаемое, что ему смерть – её для него никогда не существовало. Смерть – она для смертных.

Смерть… никогда не была столь близко.

Ему не хочется чувствовать то, о чем рассказывает этот голос.

Ему не хочется, чтобы было «мучительно». И совсем не интересно узнавать, как трещит кожа, которую снимают живьем. Наверняка это чудовищно неприятно. Настолько, что к горлу подкатывает мерзкий кислый ком.

И Фэй взвизгивает, когда собеседник вдруг срывается на крик, а после заходится в неожиданном для себя самого рыдании, дергаясь, как от пощечины, когда пистолет вновь ЩЁЛКАЕТ, не зная, что в нём уже нет смертоносных зарядов. Каждый щелчок сопровождается попыткой увернуться – тщетной и бессмысленной; фея дёргается на полной панике, захлестнувшей с головой, упирается ногами, прыгает и пытается вывернуться, делая себе же лишь хуже, раскручиваясь вновь и вновь, не видя даже, как пленитель приводит себя в порядок. У него внутри – сумбур и хаос. У него паника – впервые в жизни столь сильная и нервная, что он не может её сдержать, не может успокоиться, зыдыхаясь и трепеща. Не чувствует даже, как лопается на спине кожа, хотя обычно это процесс мучительный и противный; как течет сукровица по хребту, вымачивая рубашку на спине.

Он не может ответить ни на один вопрос, потому что не помнит даже, что там звучало. Перед глазами лишь лицо, искаженное и пугающее, и крик, застывший в ушах на повторе.

Если бы Фэй мог сейчас быть спокойным, мог бы отстраниться, если б ситуация располагала, он бы наверняка оценил талант своего мучителя по заслугам. Но всё, на что его хватало сейчас – это биться в панике, как мотылёк в паучьей сети, задыхаясь и давясь страхом, пронизывающим всю его суть насквозь.

Отредактировано Faye Skye (20.07.2025 02:59:36)

И его тошнит, тошнит просто адски, невыносимо, но он упрямо сглатывает кислое, что подкатывает к краю горла, норовя вырваться вовне. Его мутит, когда тело вновь делает очередной оборот вокруг себя – перед глазами детские карусели и волшебные центрифуги для тренировки космонавтов из научной передачи – и сглатывает, захлебываясь в душащих спазмами слезах.

Страх сковывает движения, тянет нервы наружу, оголяя, точно высоковольтные провода. Тянет душу, будто бы из самого нутра, подцепив последнюю на самый обычный рыболовный крючок – о, не надо предлагать подобных идей даже в мыслях…

Опять становится дурно.

Куда он попал.
Кто это. Кому он служит?..

Фэй всхлипывает особенно горько и судорожно, его сотрясает от страха и потаенного пока еще ужаса, которому мало того, что есть сейчас и здесь, который еще не искупался в достаточной степени в том, чтобы заполонить собой всё и вся, выбрасывая мысли и прочее, как лишние атрибуты.

— Пожалу… — выдавливает Фэй, замирая. Внутренности клокочут; подбородок дрожит и он вновь сглатывает, дергая головой вверх, смахивая с лица налипшую челку и влагу с ресниц. Его всего трусит и трясет, дыхание сбивается, разгоняется леденеющая кровь по жилам, бьется в сердце – и то стучит все яростнее и злее, с надрывом, предупреждая, что клетка из костей и плоти вовсе не  ж е л е з н а я, что его вряд ли она сможет задержать и остановить, с л у ч и с ь  ч т о. Фэй застывает, как оглушенный, когда мужчина вдруг меняется в тоне.

Он всхлипывает, промаргиваясь; смотрит с абсолютно идиотской в его случае надеждой, вроде верит и не верит одновременно.
Но веры словно бы больше.

Святая простота.

—…Я… Я л-люблю, — вздрагивая, шепчет фей, немигающим взглядом – слепо даже как-то – наблюдая за тем, как злая сказка подходит все ближе и бросает ему в ноги кирпич, перехватывая заодно его руки своими и останавливая безумие кручение волчком. Фэй только слабо дернулся, поджимая колени вновь и ухая вниз, провисая, но тут же, вдыхая через рот с едва слышимым хрипом и выпрямляясь (всё ещё не веря?), упираясь стопами в подставку. Обманчиво-сахарный тон пленителя не позволяет расслабиться до конца. Рёбра Фэя всё ещё болят, а руки стянуты веревкой и та наверняка оставит свой алый след на запястьях.

Но если он и правда… ну, обознался?
Пожалуйста, пусть так и будет!
Спина отзывается ноющей болью.

Фэй не может не дрогнуть – гораздо слабже, чем в прошлые разы – когда мужчина напротив резко дергает головой. Дыхание фея вновь ускоряется и частит, он застывает неподвижно, лишь взирая на фигуру напротив и отчего-то не решаясь взглянуть в чужие глаза. Но лицо приманивает, да и хочется видеть, что оно отображает. Хочется… знать?

Голос его будто теплеет на мгновение, только ножницы в руке порхают в опасной близости от тела Фэя и тот, замороченный, даже подумать не в силах, зачем он это сейчас творит.

Щёлк-щёлк-щёлк. Тап! Падает пуговица, одна за другой, катятся в разные стороны пластиковые кругляшки, тянутся обрезки нитей. Поднимается и опускается грудь со сбивающимся дыханием.

По спине тянется сукровица, лопается кожа, поблескивают выглядывающие из-под кожи крылья; по спине бегут мурашки, прыгают по хребту, искалывают кожу, забиваясь между косточек в самые нервы.

У Фэя всё внутри сжимается, когда его раздевают. Он застывает, вновь чувствуя, как накатывает на него удушье и паника, не понимает, но почему-то догадывается, что никакого чая, в общем-то, и не предполагается. И почему-то – сам не ведая причин – скулит, словно загодя проживая ближайшее будущее. Испытывая то, что смертные именуют обречением.

- Я не!.. НЕТ!.. – хватка на волосах – вспышка боли. Кажется, что волосы сейчас выдернут наживо, и Фэй подвывает, заходясь в приближающейся истерике, — я не заливаю, я ничего, я честно, я не знаю, пожалуйста! – его не трясет уже, а колотит, когда металл оказывается в опасной близости. Чудится, что еще секунда и вопьется острие в глазницу, пробьет кость, углубляясь, прячась в темноте черепной коробки.

Фэй дышит через рот, выгнувшись, замерев; волосы опадают вниз, да и хер бы с ними – это не так страшно, как могло бы быть.
— Я правда, — шепчет он едва шевеля губами, а те против воли кривятся будто в агонии: как тяжело сдерживать рвущиеся на волю эмоции, — вам не вру. Ну почему, почему вы мне не верите? Что я вам сделал?!

Лезвие мелькает перед глазами, скрещивается, щёлкает, отражаясь в глубине зрачков металлическим бликом. Фэй замирает, всхлипывая робко и нервно, чувствует, как мешается во рту сейчас слюна, потому что ни сглотнуть её, ни вздоха совершить из-за налипшего мерзкого ощущения, что сдавило грудину оковами, выжимая весь воздух и остатки надежды. Почему-то сейчас, близко так глядя в лицо мучителя, он как никогда отчётливо понимает, что так просто его уже не отпустят.

Понимает, но насколько всё по-настоящему худо – не улавливает. До этого дня для Фэя не существовало зла в чистом виде. В том самом, что представляет собой неизвестная сказка.

…веревки будто бы давят всё сильнее. Грозят перетереть кожу, плоть до кости обнажая.

— Я же сказал, — …Фэя же давит жалостью к себе. Душит слезами – непонятными, горькими и злыми; он упрямо сжимает губы в дрожащую узкую полосу, и речь его граничит с шёпотом. Каждое слово как обрубок, камень, падающий на дно колодца.

В чёрную ледяную глубину.

Дна там не ощущается.

Он вздрагивает и давит скулёж, когда тянется к лицу рука, но не шевелится, потому что тело сковано страхом. Дрожь пробивает изнутри, когда ткань срезают-срывают до конца, оголяя кожу.

«Или вы о чем?» — застревает на языке, когда позади вдруг вздыхают с какой-то внутренней обреченностью.

Что не так с феями?
Что не так?
Что?..
Понятно?

Фэй дёргается, пытается обернуться, чувствуя неясную тревогу и вновь подкатывающую тошноту – теперь уже, считай, на ровном месте. Его почему-то – отчего-то – накрывает новой волной паники, размывающей разум в мягкую и податливую глиняную массу, смешивающуюся, превращающую окружающие мысли в муть и грязь. Он не осознаёт причин, но чувствует интуитивно, как маленький зверёныш чует опасность, покалывающую едва ли не физически на кончиках пальцев.

Фэй видит лишь дрожь темной сказки и то, как она раздевается; он слабо всхлипывает недоуменно, трепыхается на этой глупой веревке, причиняя себе лишь боль, и больше всего его пугает новая фраза, что последовала за сказанным.

Почему его тональность так меняется?
Почему он вдруг повеселел?
Зачем снимает…
Зачем…
На лицо себе?..

Фэй застывает, внезапно понимая причину и заново давится сковывающим ужасом, дергаясь, словно мотылек в паучьей ловушке. Больно и бессмысленно, лишь сердце все чаще стучит в висках, заглушая все остальное.

— Я не произво… я не тре… — вяло шепчет он, пытаясь оправдаться. Он же прячется, он скрывается, так стараясь, чтобы его суть и натура остались спрятаны, в тени. – Никто не… — никто не знает, кроме самых приближенных, кроме тех, кому он может доверять, как самому себе. Таких существ мало, хоть у Фэя и широкий круг общения.

Его трясет, когда мужчина исчезает из поля видимости.

— Я не зарабатываю на этом! – пищит Фэй, а голос его совершенно ломается, истончаясь, будто заканчивается воздух в легких, будто его отравили, изничтожили.

— Никто не… АГХ! – болезненный вскрик выбивается откуда-то из живота, летит прочь из легких, срываясь с губ; по бедру растекается боль и его качает в сторону с небольшим запозданием, по инерции. Ноги срываются с кирпича, тело падает вниз, точно висельник на казни, как в фильмах про безумные средние века. Фэй ошарашен и сбит с толку: его никогда и никто не бил. Тем более – так. Ногой! Разовая акция не смертельна, но весома и неприятна. Фея всхрипывает, пугаясь и проглатывая вырывающийся вздох.

Фразы бьют по больному. Летать в этом мире он больше не способен.

— За что? – веревки въедаются в плоть; его снова кружит и Фэй, кажется, прокусывает губу в кровь, едва сдерживая стон и вновь вытягивая кончики пальцев, чтобы упереться носками кедов в пол – хоть как-то удержаться на месте.

Но стоит ему отвлечься, как он понимает, что зря решил, будто на этом всё. Брошенная грубая фраза глушит и встречает непонимание и неприятие.

Фэй смотрит на своего пленителя с удивлением и какой-то совершенно детской обидой.

Он же не виноват, что он фея?..

Он старается…

Он…

Оружие в руках мужчины вызывает ступор.

Фэй сперва замирает – вновь и снова, в который уже раз, а затем вдруг и неожиданно даже для себя, начинает пытаться вырваться из пут, упираясь, крутясь, дергаясь – молча. Внутри него – пожарище, угли, кинутые под ноги. Острия разбитых бутылок, сверкающих на бетонном полу, обещают украсить рваные раны на спине.

Удар – пропускает сердце. Свет подмигивает слабеющему пульсу.

Удар – свистит деревянная жесткая тварь, с ожесточением вгрызаясь в мясную плоть, пробивая её, разрывая волокна ткани, мышц, дробя кости. Вспышка – словно солнце взрывается – не где-то там, далеко, а здесь и сейчас – внутри, разбивая колени на крошечные осколки, и боль идет во все стороны, как взрыв атомной бомбы, заключенный в тонкие нервы, дымится, жжет радиацией прямо в голову. Фэй кричит, надрываясь, срывая голос; воет, выгибаясь, бьётся в исступлении. От боли нет спасения, она столь сильная, она СТОЛЬ БОЛЕЗНЕННАЯ! Он никогда, НИКОГДА не испытывал НИЧЕГО ПОДОБНОГО. ЕМУ БОЛЬНО, УЖАСНО, ОТВРАТИТЕЛЬНО, НЕСТЕРПИМО. Нога его сгибается совершено глупым образом, точно чужая, мякнет и качается – а он её не чувствует, но не понимает этого сейчас, потому что всё ещё КРИЧИТ, не в силах остановиться. До хрипа, захлёбываясь слюной, давясь и дёргаясь, дёргаясь, дёргаясь на проклятой нити; и крылья за спиной его раскрываются в миг с глухим хлопком, прорываясь резко, расправляясь в стороны, разбрасывая ошмётки кожи, крови и мерзкой жидкости, в которую были заключены. От боли Фэя вновь выгибает, но звук от него исчезает, забиваясь шоком. Он выдохнул, кажется, всё.
А дальше уже и не надо?

Отредактировано Faye Skye (23.07.2025 13:12:45)

Фэя вновь раздирает крик и бесконечно пронзительная алгия, когда бита врезается во второе колено – и раз, и два, и три, превращая ноги в отбитое мясо для последующей готовки. Фэй задыхается, хрипит и рвётся с пут точно дикий зверь, угодивший в капкан; ноги теперь совсем не его, там лишь боль, БОЛЬ, бьющая по мозгам агонией сумасшествия. И когда крылья рвут спину, сознание смывается теневой пеленой, рушится, а сам он падает в бездну. И это спасение, потому что нет здесь ничего: ни мысли, ни физических ощущений, ни губительного страха, разбивающего его на тысячу крошечных обломков прежнего себя.

Как же жаль, что это не длится долго. Не может.

Он всего лишь отключается. Буквально на мгновение.

Через тьму прорывается приятный голос, ласкающий, очаровывающий, низкий…

Фэй приходит в себя, смаргивая неприятную влагу с глаз и внезапно для себя понимая, что уже не висит, а лежит на полу, и лежать – это очень непростая задача, когда нет такого положения, в котором тебе не будет больно. И когда мучитель так близко – это еще страшнее, чем прежде. Фэй вскрикивает едва слышно, просто открывая рот, когда пальцы проскальзывают внутрь, прижимаясь к дёснам. По щёкам крупными горошинами скатываются слезы, Фэй застывает в неловкой позе, боясь шевельнуться. Его колотит, он хрипит, выгибаясь в спине, жмурясь и вздрагивая, когда чужая слюна стекает в открытый послушно рот, на подставленный язык. Он не может противиться, как бы ни было ему сейчас мерзко и тошно, у него внутри всё болезненно сжимается в молчаливой истерике, а боль не отпускает, мучая и следуя по пятам, которых он даже не чувствует. Все, что ниже пояса – просто тьма, а он – раздавленный наполовину жук, из которого маленький ребенок продолжает выдавливать содержимое из чистого любопытства.

Фэя колотит всем тельцем. Он обмякает, сглатывая чужое; вздрагивая и съёживаясь, когда его отпускают; тихо и вибрирующе скулит, пытается упереться руками в пол и выпрямиться как-то, но те тоже трясутся в бессилье. Впрочем, их он хотя бы чувствует и может ими управлять.

Хочется плакать, плакать и плакать, плакать пока не станет чуточку легче, когда не исчезнет из-под закрытых век образ чужого лица с жадным взглядом, разъедающим нутро кислотой. Плакать и забиться куда-нибудь в угол. Подальше, в темноту… нет. В темноту нельзя, там будет еще страшнее.

Фэй сдавленно подвывает, срывая горло: то уже как наждачкой истерто.

Грудь его часто вздымается вверх-вниз; в висках пульсирует кровь. Разум цепляется за чужую речь и Фэй не понимает, как может тот звучать так по-доброму, но поступать столь страшно, что спазмом сводит все тело.

«Хочешь уйти?»

Его точно молнией прошивает. Фея резко вскидывает голову и прикипает взглядом к чужому лицу, сглатывая и нервно облизываясь. Слезы мешают видеть, но он пытается разглядеть за маревом – шутит ли его палач или говорит честно. Пытается разгадать то, что он задумал.

Не видит смысла.

Что-то открывается, шуршит, перебирается. Щёлкает знакомо и Фэй снова сжимается, притираясь к полу лбом. Всхлипывает судорожно, давится, затихает. Из него, кажется, ни слова до сих пор больше не выбежало, кроме еле тихого «пожалуйста», будто бы даже себе адресованного.

Он вздрагивает и пытается отшатнуться или – в его случае – откатиться назад, но это ничего не дает, кроме ненужной возни. На мужчину он смотрит с ужасом загнанного зверя и страшней его взгляд становится, когда в руки вкладывают оружие.
Во рту сохнет, смысл доходит с запозданием.

«Нет…»

Пальцы не желают сжиматься, но их упорно кладут на место, почти ласково, уверенно. Гладят по голове.

Душит.

Слов чужих будто не слышно. Будто гудит электричество вокруг, насмехаясь над феей, попавшей в беду по глупой случайности.
Фэя снова потряхивать начинает и давит тошнотой. Он не хочет. Не так. Нет. Нет-нет-нет.

Не надо.

Дуло пистолета направлено точно на фея и тот мертвеет, осознавая, что ему дают шанс спастись таким образом. Ему не хочется такое принимать; но мучитель отдаляется, и каждый его шаг – рядом с головой (сейчас сапог тяжелой подошвой вобьется ему в висок или тонкую шею до хруста), а затем со спины (мурашки разбегаются в стороны) – будто вонзает иглы в рассудок. А пистолет... так близко.
И там есть заряд.
Там…

Наверное, он умрет быстро? И боли не будет?

Фэй сдавленно, через зубы сжатые, воет, давится хрипом. В спину упирается ботинок и Скай вздрагивает, как оглушенный. Вскрикивает звонко, когда руки касаются тонкой кожи, нестерпимо горячей и нежной у основания только что расцветших крыльев.
«На счет три…»
Фэя словно вымораживает изнутри, когда он понимает, что будет дальше. Он пытается вывернуться, пытается уйти от ботинка, но руки держат крепко, больно, а чужое веселье дыханием опаляет затылок.
«РАЗ».
Вздох. Вздох. Вздох.
«ДВА».
Хрип на губах сменяется сумасшедшим решением, неожиданным, пугающим.

Фэй зажмуривается, заводя пистолет себе через плечо и нажимая на курок.
«ТРИ».
Спину взрывает болью. Фэй орёт, забившись в исступлении, когда мышцы тянутся изнутри, проросшие радужные стрелы вспарывают вены и тянутся и жил, блестя радугой и кровью; вместе с этим звучит оглушающий выстрел, но, кажется, он бьёт вверх.

Фэй ничего сейчас не соображает, только пытается уйти прочь от разрывающей боли, захлебываясь слюнями, задыхаясь, изворачиваясь точно гусеница. Пистолет глухо падает на пол, а пальцы судорожно цепляются за покрытие, стираясь в кровь, впитывая в себя крошку битого стекла из-под бутылок.

Отредактировано Faye Skye (25.07.2025 23:16:32)

Вой сменяется хрипом, тело феи содрогается, пытаясь принять новые изменения. Рана на спине пульсирует, бьётся так, словно оттуда сейчас выпрыгнет сердце – дверь-то вот она, открыта, вперед, удачи. Выдранные с кожей шматки мышц обмякли вокруг разрыва гранатового цвета тонкими рваными как старый пергамент или ткань лоскутами; разбегаются в стороны кровавые ручейки, темнеющие на глазах. У феи в голове сейчас только звериное желание сбежать, скрыться, спрятаться, как можно дальше, дальше, прочь от боли, от страшного палача, от его улыбки и голоса, который ввинчивается подкорку.

Фэй слышит, как что-то падает, но слабая надежда (ему не хочется, но так получается) на то, что это труп (невыносимо даже думать о том, что он сам мог причинить кому-то вред!) угасает, когда он слышит голос.

О нет.
Нет-нет-нет-нет!..

Паника захлестывает с головой, ног он почти не чувствует, вместо них просто лишний груз, который тащится следом, мешаясь, взрезаясь вовнутрь, излучая новые порции максмально неприятных ощущений.

— Нет-нет-нет, — скулит Фэй жалобно, вторя тому, что крутится как заведенная шарманка в голове, подвывает на одной тянущейся как сопля ноте, от страха, от тяжести во всем теле; он плачет, всхлипывая, слыша как елозят по полу ноги, как поднимается с пола мучитель, — нет-нет… — Фэй взвизгивает, когда его припечатывают ногой по заднице и срывается на крик: — я не хотел, ЭТО НЕ ТАК, Я НЕ СПЕЦИАЛЬНО, ПРОСТИТЕ! – душа уходит из тела, внутри остается лишь отчаяние и полное непонимание того, что ему делать.

Хотя нет. Ему  н и ч е г о  н е  с д е л а т ь.

Ему не…

Удар ногой вновь впечатывает его в пол, вызывая эхо от переломанных конечностей, растекающееся словно в плоть от колен вверх, к бедрам, вбивают раскаленные иглы или целые штыри. Вбивают и ковыряют из стороны в сторону, чтобы было… больнее.

— БОЛЬНО, — орет Фэй очевидное, но он больше не в силах сдерживаться. Давится кашель из горла, сухие губы глотают пыль и воздух, забирая в себя его, точно он брошенная на берег рыба, которой уже отодрали голову, но она всё ещё не желает затихать.

— Бол-ль… но, — Фэй обмякает, когда мучитель отходит в сторону. Подтягивает руки под голову, прячет в стертых запястьях лицо, срываясь в протяжный стон, полный осознания неизбежности, фатума, злого рока. Его мутит и кружится голова. Фэй себя сейчас… почему-то… ненавидит?

Может оттого, что слова чужие вбиваются в голову, точно темные иглы. Проникают в самое его чистое и светлое, саднят и гноятся сразу же, без лишней временной отсрочки. Не актер…

Моль.

Он не хочет умирать. Он боится.
Он никогда не умирал.
Он не хочет.
Не хочет.
Не…

Фэй затравлено поднимает голову, дергаясь от шума стекла, пытается отползти, подтягиваясь на руках – да куда там. Он слаб и любое движение – все равно что агония.
— Прошу, умоляю, не надо, — выстанывает Фэй, — я же ничего плохого не сделал… ничего не сделал, не сделал… — слезы сами собой рвутся наружу, горло спазмом стягивает, а крыло – оставшееся единственное, дёргается, содрогаясь, чем приносит ещё больше боли и… глухой злобы.

Че-ертовы кры-ылья…
Почему-у о-от них так много-о пробле-ем…

— Не надо, — захлебывается Фэй, когда теплые большие руки проходятся по его талии, заполняя собой все пространство; он пищит и трясется, задыхаясь, но легкое давление на живот, и его брюки уже сползают ниже, и Фэй к стыду понимает, что не сдержался – и это как-то оглушающее бьет по сознанию, будто самое страшное, что с ним сделали, что было и будет. Он всхлипывает протяжно, скулит, пытается – он не специально, нет-нет-нет, это как-то само собой получается – вывернуться, уйти в сторону… уползти.

— Не надо, — шепот его едва различим, только губы шевелятся. Кожа оголяется. Он теперь обнажен и беззащитен еще больше. Фэй вздрагивает от шлепка по коже и весь содрогается, взвизгивая и застывая в неловкой позе с выгнутой спиной, срывая дыхание и тяжело дыша.

Стыдно.
Страшно.
Бесконечно больно.

Он понимал, что его не отпустят. Он УЖЕ ПОНЯЛ СВОЮ ОШИБКУ. Он…

— А… А-А-А-А-А! – оглушающее раскаяние ворвалось в плоть – вновь и вновь опуская в открытую рану. Фэя прибило к полу животом, и он распластался, забившись в цепкой хватке, захрипев в бесконтрольном ужасе. — Пусти! Пус… Нет! НЕТ! А-А-А-А! – это было невыносимо; там, где должно было быть его крыло, сейчас было окно в его тело, которым мучитель пользовался напропалую. Недолго, но Фэю хватило. Стоило короткой пытке закончиться, как он обмяк, горько разревевшись, не в силах проронить ни словечка. Он даже не понял сразу, что мужчина планирует делать дальше – все его чувства были сосредоточены там, на спине, меж лопаток, в чертовой бездне, скрывающей проклятую дурь.

— Н-не-н… — он выдохнул и резко замер, когда ощутил горлышко бутылки между ног. Мелко затрясся, прикусывая губу. Выдохнул... и поддался уговору,  уткнувшись носом в пол и позволяя насильнику заталкивать в себя то, что не было для подобного предназначено. Мышцы его горели огнем. Ноги… от движений – каждое причиняло вспышку сверхновой. Фэю казалось, еще немного – и он сойдет с ума.

— Нн-нх… — сквозь сжатые зубы стон становился глупым, каким-то не таким. Фэю ужасно хотелось ЗАМОЛЧАТЬ.
Чтобы не было этих мерзких…

Чтобы ничего не…

— Хн-н… уф-в… — и еще один щенячий писк. Дёрганный и ломанный.

Сломанный. Переломанный.

У Фэя болело всё. Совсем всё.

Он не мог больше терпеть.

Это было ужасно, ужасно.

Фэй плакал, уткнувшись лицом в подтянутую ладонь. Его колотила крупная дрожь.

Вопрос палача взрезал сознание, вспарывал. Удар в бутылку, вбитую в тело, вызвал вскрик – слабее, чем все предыдущие, протяжнее, теперь он напоминал умирающую лань, загнанную на охоте.
Подранок.
— Ай… ай… пож… ста… — в горле першит, на зубах песок, перед глазами всё плывает, а в груди душит тьмой. Удары меткие, резкие, короткие, так гвоздь забивают в гроб. Тук-тук-тук. Древесиной свежей пахнет, сырой землей. В голове – пустота звенит.
Фэй упирается руками перед собой, глотает воздух, чувствуя, как темнеет перед глазами с каждым движением; как мертвеет внутри всё, как гаснет сопротивление…

Но он все равно хочет жить.

И снова плачет от невозможности совмещения этих двух нот.

Фэй выгибается в спине, когда ботинок упирается между ягодиц, в стекло донышка. Колени… огнем… на их месте…
— Я… — внутри всё кривится, душится; искусанные в кровь губы дрожат в агонии. Он изгибается, сопротивляясь боли так, чтобы взглянуть в глаза мучителю. Пульсирует-бьется венка на шее.

— Хочу… — хочет, чтобы это закончилось уже скорее.

Хочет…
Он не хочет!
Ему придётся…
Придётся…
Он не…

— Это все бред… мираж… — скулит фея, чувствуя, как все силы, собранные для того, чтобы подыграть, чтобы попросить – он правда хотел… да? – тают на глазах.

— Я не хоч-чу умирать, не хочу-у, — кожу лица от слез щиплет безбожно, — пожалуйста… прекратите… не надо, не так, — он хлипает, содрогаясь от удара; перед глазами то и дело темнеет пеленой, — дайте… отп… отпусти…е, — от боли некуда деться. Совсем некуда, он не может, это никогда не кончится, нет.

— К-как же… зачем… так… вы? – горестно шепчет фея, вздрагивая и вздрагивая, прижимая руки к груди, сорвано глотая воздух – еще и еще раз.

Но что, если это…

Будет длиться…

Он замирает, кажется, сжимаясь в маленькую точку, беспомощную и замерзающую.

Ветер из приоткрытой двери приносит свежий воздух с улицы.

Он так и не нашел нужный ангар.

— Мне… — он отчаянно цепляется за слова, за шанс, который дали.

Сказки бессмертны. Так?

— Мне очень… нравится, — он едва выговаривает последнее слово и организм протестует так яростно, что Фэя выворачивает, выплескивая полупереваренный обед перед собой. В нос бьет едкий запах, во рту – кислота. То, чего ему явно не хватало сейчас.

И он тихо-тихо плачет, падая лицом в лужу собственной рвоты.

— Мне так нравится, нравится, — его вновь тошнит, но он продолжает выплескивать только противные сердцу слова. Мерзкие, гадкие, лживые напрочь. – Пожалуйста, я… я так хочу… я вас прошу… — он всхлипывает, дёргается, подвывая, скатываясь в дрожащий как рябь на воде стон, — дайте… я хочу пулю. Хочу попробовать. Я… я сам, — ему плохо и погано, и нет спасения и покоя. И, как назло, он всё никак не может отключиться. Будто специально должен терпеть, чтобы досмотреть всё
до паршивого конца.

Отредактировано Faye Skye (25.07.2025 23:16:20)

Его тело будто на кусочки разорвано, всё одна сплошная рвань и грязь. Ему никогда – ни в той жизни, ни в этой – никто не делал плохо настолько. Его уважали в сказке, его благодарили, всегда были рады; он нес свет окружающим, поддерживал и хвалил, награждая старания сторицей. Его любили и он любил в ответ, отвечал теплом и мягким светом.

Сейчас этот свет тревожно мигал, а лампочка внутри готова была лопнуть с глухим звоном, разбрызгивая вокруг обломки, выбивая электрические щитки, погружаясь в мрак и разочарование непонимания – включат ли свет потом или лучше будет п о л н о с т ь ю  м е н я т ь  в с ю  п р о в о д к у.

Мышцы тянуло, запах крови и желчи бил в нос, перед глазами всё плыло и мерцали в зеленом тумане болотные огоньки. Слова мучителя походили на тупой нож, которым пытались резать помидор. Тонкая кожура продавливалась под лезвием, но лишь давила и терзала наружность, вжимаясь всё дальше, всё глубже, вынуждая мякоть поддаваться натиску и лопаться во вне.

И всё в соке. Вкусном таком. Солью бы присыпать и на язык.

Фэя замутило; он вяло зашевелился, всхлипывая беззвучно, кашляя и мелко дрожа. Он боялся двигаться и старался больше так не делать. Ему…

…правда хотелось, чтобы это закончилось. Да?

Нет.

Это было страшно.
Страшно.

- А..й, — издевается, надавливая на холодное стекло; внутри всё растянуто и горит огнем, но по сравнению с предыдущим… Фэю уже непонятно, что страшнее. Он стискивает зубы, когда бутылку тянут обратно и давится мучительным хрипом, когда ее горлышко вновь вворачивается в кишечник. Хрип. Выдох. Вдох – писк. В глазах пульсирует блядская агония, скачет фейерверк, он запомнит это надолго.

- Не… ах! Х-х…а, — жалобная безнадёга. Каждое чужое касание – новая судорога, замирание сердца, дрожащие губы и попытки сохранить себя, когда разум рушится на маленькие частицы не в силах выдерживать больше насилия.

— Вы… мне тоже… нравитесь, — он не рыдает, он падает навзничь, в мерзкую лужу (к а к  и  о н  с а м), подставляя разбитые руки под голову. Дышит загнанно и редко, забывая это делать, с ужасом не может ничего противопоставить срывающимся с губ жарким и громким выдохам при каждом движении проклятой бутылки внутри.

Песок на зубах…
Больно…
Темнеет…

— Ыгх, — на комментарий про открытки Фэй предпочитает не отвечать, не может уже. Он на все согласен, совсем всё, просто поскорее бы с ним уже закончили.

Поскорее бы. Пожалуйста.

[Почему его никто не спасает…. Почему никто не… Почему именно он…]

Фэй гулко икает и кашляет от дыма, пущенного в лицо; жмурится от ткнувшейся в губы сигареты: его бросает в холодный пот. Он не может вдохнуть или выдохнуть, горло сковало льдом. Заморозило.

Фэй открывает глаза и смотрит на мужчину снизу вверх, пытается поймать его взгляд и замирает оленем, когда это получается. Лучше бы не пытался. От его хриплого шепота вновь наворачиваются сами собой дрянные слезы, и всё тело пробивает на раз.

Ломает.

Вдруг нет. Вдруг да. Касание ко лбу обманчиво ласковое; в центр резко ввергается жгущая игла, от которой Фэй шипит, как масло на сковороде, только тело всё в напряжении замирает бешеном и пальцы на руках сжимаются в кулаки до крови.

Он хотел бы сказать – подумать? – что ненавидит злодея.

Эта мысль мелькает вновь и вновь, терроризирует разум, толкается изнутри, бьётся в бессилии что-либо сделать. И он понимает, что не может даже этого. Ненавидеть. Или может?

Всё, что Фэй точно знает, так это то, что сегодня он увидел, как выглядит зло. Настоящее, без прикрас.

Это… ничего ему не даёт.

Кроме желания сдохнуть уже, наконец. Поскорее.

Его вновь мутит. Но уже от понимания итога, к которому он сам идёт, которого он хочет и жаждет так же, как хочет испить воды странник, прошедший сквозь пустыню.

Не торопись, феечка…

Голос его он будет помнить еще долго.

И глаза.

Дикие.

Страшные.

И руки.

Фэя потряхивает, когда в руки вкладывают оружие. История повторяется – но он не хочет, чтобы ЭТА ПОВТОРИЛАСЬ ЕЩЕ КОГДА-ЛИБО.
Дуло – круглое, холодное такое – приминается к обожженному участку лица, точно по центру лба. Фэй скулит от страха, сжимает тонкие пальцы на курке.

В груди всё сжимается, внутри все исчезает, тлея, рассыпаясь прахом. Безобразно сушит горло.

«День моей смерти» — почему-то звучит вспышкой в голове.

И Фэй нажимает рычажок еще до того, как мучитель произносит первую цифру.

Грохот исчезает, обрываясь красным золотом.

И тело, дёрнувшись назад, с выкорчеванным уже из остывающей плоти крылом, блаженно обмякает, расслабляясь и истекая всем, чем лишь только может. Ему до себя дела больше нет и не будет.

По крайней мере, сегодня – точно.

Пройдет всего пара минут прежде, чем всё исчезнет, лишая полицейских доказательств учиненной расправы. Растает грязь, испарится кровь и пот, и даже крылья превратятся в прах, что моментально улетучится, не оставив от феи и следа.

Будто не было тут ничего. Совсем. Кроме стрельбы по банкам да потерянного возле входа мобильника.

Отредактировано Faye Skye (25.07.2025 23:16:04)