Семь смертей не избежать. Слова зависают в мокром воздухе, смешиваясь с дождём, дымом и запахом разогретого асфальта. Мора слышит их из тёмной пасти переулка, где она прижалась к стене между мусорными баками. Дождь стекает по её волосам, по угловатому лицу, которое через секунду забудешь. И Кикиморе говорили всякое, и не всегда самое лестное. Мелочь — обрывок фразы, который большинство забыло бы через секунду после произнесения. Но не она. Кикимора помнит всё. Всё, что касается её природы. И особенно — то, что её унижает. То, что отрицает её существование. Назвать самую злопамятную и склочную тварь паразитом? Какая глупость.

Сказки. Всегда сказки думают, что они лучше друг друга. Что их история важнее, их роль в мире значительнее. А она что? Болотная тварь? Второсортная нечисть? Мора вжимается в холодную кирпичную кладку и чувствует, как злость жжёт изнутри. Жжёт, как кислота, разъедая последние крупицы терпения.

Ключ она спёрла три недели назад — просто из любопытства. Хотела посмотреть, как живёт сказка, позволившая себе эдакую наглость. Документы, работа, налоги. Мимикрия под обычную жизнь. Как у всех сказок — абсолютно невнятная фикция обычной жизни. Быть может, если бы обида не впилась в неё, как ржавый гвоздь в мягкую древесину, всё было бы иначе. Медленно, с хрустом, оставляя рваную дыру там, где раньше была простая любопытность. Мора замерла, чувствуя, как внутри что-то переворачивается. Как меняется цвет мыслей — с серого на чёрный.

Мора медленно подошла к шкафу. Протянула руку и сдвинула одну вещь чуть левее нужного. Потом ещё одну. Отпечатками пальцев прошлась по кромке раковины, землёй испачкала низкий порожек. Это безобидно, но до опиздения страшно, когда не можешь связать реальность и выдумку. Дальше — хуже. Тостер из кухни аккуратно переехал в ванную — на верхнюю полку, откуда утром точно свалится. Должен был.

Пусть поймёт, каково это — когда реальность начинает плыть.

С тех пор она методично, день за днём, превращала его жизнь в болото. Приходила в квартиру, когда того не было дома. Переставляла вещи. Меняла настройки будильника. Оставляла окна открытыми. Клала мокрые листья под подушку. Мелочи. Крошечные трещины в его уверенности.

На улице её и вовсе невозможно было заметить — всегда на три шага позади, смотрящая вслед чужими глазами. Очень близко, но ужасно далеко. Такова природа Кикиморы.

Паразит. Слово жило в ней теперь, как заноза. Кикимора знала — таких, как Ковёр, много. Сказки, которые считают себя главными героями мира. Которые забыли, что существуют истории иные. Пострашнее.

Но самое страшное не в этом. Самое страшное — что часть её соглашалась с ним. Ведь что она делала последние пятьдесят лет? Продавала информацию. Меняла лица. Жила в промежутках между чужими жизнями, не имея своей. Ключи от чужих квартир вместо собственного дома. Чужие тайны вместо собственных воспоминаний.

Может, он был прав?

Эта мысль резанула больнее любого оскорбления. Мора сжала кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Нет. Нет. Она не паразит. Она — хранитель равновесия. Она знает то, что другие предпочитают забыть. И если эта правда им не нравится — их проблемы. Каждый день она возвращалась, наблюдала, как сказка теряет почву под ногами. Как проверяет замки, ищет признаки вторжения, винит наркотики и стресс. Всё что угодно, лишь бы не признать очевидное. И каждый раз, видя его растерянность, Мора чувствовала... удовлетворение. Тёмное, липкое, как болотная тина. Она делала с Ковром то же, что мир делал с ней — превращала в сомнение. В то, чего, возможно, не существует.

Мора делает шаг из тени, чувствуя, как дождь проходит сквозь её одежду — стекает крупными каплями по белому платью, так привычно. Концентрируется. Энергия течёт по жилам — холодная, вязкая, как болотная вода. Сила, которая позволяет ей быть кем угодно. Хоть им самим. Форма начинает меняться, плыть, обретать очертания... его очертания.

Отражение в луже показывает правду: спутанные волосы, угловатое лицо, пустые глаза. Мора фыркает, переступает лужу, уверенная, что никто смотреть под ноги не станет. Следует. Его собственная тень.

Есть в этом какая-то нездоровая поэтичность — оборачиваться тем, кто тебя раздражает, только чтобы сделать хуже. Она стоит в свете фонаря, зеркальная копия своей жертвы, будто бы совсем не замечая Ковра, рассматривая что-то вдалеке. Стоит лишь хорошенько проморгаться, и Мора исчезает, выбирая из сотни заготовленных образов, запомненных ею для особенного случая.  Кикимора растворяется в темноте между домами, но слышит, как таксист потирает глаза, как шепчет что-то про траву и усталость. Даже будучи сказкой, Ковёр ведёт себя как обычный человек. Видит только то, что хочет видеть. А остальное записывает в разряд галлюцинаций. Как будто у сказки могут быть галлюцинации.

Но Мора уже рядом — в другой форме. Девушка в красном платье, промокшая до нитки. Идёт навстречу по противоположной стороне улицы, не поднимая головы.

— Тч, осторожно, — на мгновение касается холодными пальцами чужого локтя с раздражённым шипением, сворачивает за угол, оставляя за собой только знакомый шлейф. Прелые листья, влага и знакомая нота собственного дома. Слишком рано для того, чтобы действовать в открытую — ситуация ещё позволяла Кикиморе немного походить кругами, пока силы не иссякнут. Пока не придётся всё же стать собой, без чужой кожи.

Отредактировано Kikimora (15.07.2025 12:27:41)

Мора слышит его крики из темноты переулка, где прячется за углом старого здания. Дождь стекает по её настоящему лицу — угловатому, забывчивому, серому. Энергия почти иссякла. Последняя трансформация отняла слишком много сил, и теперь она может быть только собой. Кикиморой без масок и чужих обличий.

Табличка с такси в машине, тина на пицце, исчезнувшая лампа — всё это её работа. Сначала прикинулась маленькой девочкой, чтобы проскочить незаметно, затем обратилась снова — в что-то побольше. Лица сменялись так быстро, что Мору затошнило. Укачало. Последние штрихи картины, которую она рисовала месяц. Произведение искусства, созданное из чужого страха и собственной злости. Теперь осталось только подписать его.

Кикимора делает шаг из тени. Потом ещё один. Мокрое белое платье прилипло к телу, волосы спутались в тонкие пряди. Она идёт медленно, неторопливо — как болотная тина, которая не спешит, но всегда достигает цели. Каждый шаг оставляет за собой запах прелых листьев и влажной земли. Её запах. Тот самый, который он чувствовал в квартире, в машине, на себе. Вода хлюпает под босыми ногами, оставляя мокрые следы на асфальте — слишком тёмные, слишком долго не высыхающие.

— Хмм? — голос Моры тих, но в тишине переулка звучит как гром. Она останавливается в десятке шагов от Ковра, так, чтобы свет не падал на краденое лицо, чтобы до конца не было ясно, что же там. Правда, по ту сторону, не слишком близко. Удивление, страх, ярость — всё смешалось в одну гримасу. Мора на полголовы выше, в чужом облике, какой-то очередной неизвестный ей коп; хмурит брови, прежде чем иллюзия тщетно распадётся. Настоящая Мора не такая внушительная, как ей самой того бы хотелось, но огонь безумия в глазах пугает куда больше остального.

Дождь барабанит по крышам, по её плечам, по его дождевику. Вода стекает между ними, образуя лужи, в которых отражается свет фонарей. В отражениях она выглядит ещё более размытой, ещё более нереальной. Собой. Но сейчас это не важно. Сейчас важно только то, что он видит её настоящую. Это нервирует. В груди что-то сжимается — не страх, но что-то близкое. Месяц она была тенью, призраком, кошмаром на краю зрения. А теперь стоит под дождём, маленькая и злая, без чужих масок.

— Не боишься? — Кикимора осторожно подходит ближе, наклоняет голову. Форма окончательно оседает — невысокая, худая, безумная. Обычная кикимора, лицо которой не запоминается и вовсе, спутывает детали, факты. — А зря.

Мора чувствует, как последние крупицы энергии покидают её. Больше трансформаций не будет. Только она, настоящая, против него. Сказка против сказки. Справедливо. Но некрасиво. В голове пульсирует боль — расплата за слишком частые превращения. Тело ноет, требует отдыха, тепла, знакомой болотной воды. Но не сейчас. Сейчас нужно закончить то, что начала.

— Помнишь, — она делает ещё шаг, голос становится тише, — что говорил про... тварей?

Кикимора поднимает руку — тонкую, бледную, пахнущую болотной водой. Пальцы дрожат от холода и усталости, но в них есть сила. В глазах загорается что-то хищное, голодное. Месяц она ждала этого момента. Но она ничего не расскажет, не наступит на рану, не ринется первой. Кикимора ловко укладывает руки на стену, наклоняется вперёд, держит расстояние. Кирпич холодный под ладонями, но не холоднее её собственной кожи.

— Паразит, — она усмехается, пробует слово на вкус. — Нравится слово?

Дождь усиливается. Вода течёт по их лицам, смывая последние иллюзии. В переулке только они двое — две сказки, которые слишком долго притворялись людьми. Слишком долго жили в мире, который их не понимает. И теперь одна из них покажет другой, что значит быть настоящим монстром. Где-то наверху гаснут окна — жильцы боятся высовываться, боятся стать свидетелями того, что происходит внизу. Правильно боятся.

— Ну же, — Мора расставляет руки в стороны, как будто приглашая к объятиям. Или к драке. — Покажи, что ты умеешь.

Её улыбка в свете фонаря выглядит как оскал. В ней нет ничего человеческого. Только древняя, болотная злость. И жажда наконец-то увидеть страх в глазах того, кто посмел назвать её паразитом. Посмел забыть, кто она такая. Неизвестно, правда, будет ли это хоть немного похоже на драку. Тотчас Мора снова исчезает, когда фонарь долго моргает, её шаги снова громкие — позади, или справа, или совсем рядом. Не ясно. Не видно. Только звук мокрых ног по асфальту, только запах тины, который становится сильнее с каждой секундой. Она кружит вокруг него, как хищник вокруг добычи, используя последние крохи сил. Тенью среди теней, кошмаром, который нельзя поймать. Ещё немного, и сказка подхватит чужую руку, утягивая следом в свой странный танец.

— Так, ладно, заебал, — вдруг говорит Мора и просто... перестаёт притворяться. Иллюзия рассыпается, как карточный домик, оставляя после себя только усталость и привкус металла во рту. И правда — при свете фонаря Кикимора выглядит совершенно обычно. Даже симпатично, если не обращать внимания на то, что она стоит босиком под дождём, словно выросла из лужи. Белое платье с кружевными вставками, тонкие чёрные браслеты на запястьях, никакого мистического ужаса. Кроме постоянной непостоянности, смазанных деталей её лица, неуловимых. Но с этим, увы, Мора ничего уже не поделает.

Мора слушает его дальнейшую болтовню про страстные ночи, наклонив голову набок, и в какой-то момент начинает тихо смеяться. Звук стекает по стенам переулка, смешивается с барабанной дробью дождя — не такой уж страшный, скорее как у девчонки, которая услышала особенно нелепую шутку. Идиот, думает она. Ну правда.

— Ну ты дурак что ли, эй? — выдаёт она между приступами смеха, вытирая выступившие слёзы. Капли воды или слёз — уже не разобрать. — Серьёзно? «Страстная ночь»?

Месяц она готовилась к драматичной развязке, выстраивала мозаику мести по крупицам, а получилось... это. Ковёр умудряется одновременно и бесить её, и веселить — редкое сочетание, которое сбивает с толку больше любых трансформаций. И самое паршивое — он ей нравится. Вот так, просто. Нравится его дурацкая самоуверенность, нравится, как он пытается сохранить лицо даже перед лицом непонятного. Злость куда-то стекла вместе с дождевой водой, осталось только любопытство и что-то вроде... симпатии? Ну или чуть более извращённой версии простого людского чувства, которое только было доступно Кикиморе.

— Ты думаешь, я... — она машет рукой в его сторону, жест получается почти театральным, — с тобой? Боже мой. — Мора делает несколько шагов, босые ноги шлёпают по лужам, и теперь видно, что она действительно худенькая, хрупкая. Не монстр из кошмаров, а просто девушка, которая промокла до нитки. — Нет, котик, ты просто говорил всякую хрень. Не помнишь, да? Ну, блять, очень жаль, вспоминай.

— А драться... — она пожимает плечами, оглядывает себя в длинной луже, после быстро бросает взгляд на оппонента. Отражение кривится от ряби, показывает то, что есть — мокрую, усталую, слишком обычную. А он стоит напротив, и даже промокший под дождём выглядит неплохо. Мора мысленно себя одёргивает. — Ну, как видишь, не моя сильная сторона. Зато месяц твою жизнь ломала без драк. Эффективно, да?

Теперь в её голосе больше гордости, чем злобы. Как у школьницы, которая разыграла одноклассника и теперь хвастается результатом, ждёт похвалы за изобретательность. И признания. И ещё чего-то, чего она сама не может назвать. Кикимора явно развлекается — и этот идиот перед ней только добавляет веселья в ситуацию. Кикиморе кажется всё это до банальности недостойным, глупым, но несколько интригующим. Надо же уметь хоть как-то себя развлечь.

— Так что стой там, размышляй, — она скрещивает руки на груди, и браслеты позвякивают, как колокольчики на ветру. Дождь превращает её волосы в чёрные ручейки, стекающие по белой ткани. — О том, кого ты месяц назад паразитом обозвал. И что с этим делать.

— Подойдёшь, я тебе всяко успею нос сломать, даже если ты там мне колени прострелить удумал. — Кикимора буднично морщит нос, смеряя Ковёр очередным взглядом. — Так что кончай ёрничать. Тебе не идёт.

Мора слушает его тираду, и что-то внутри неё медленно перестраивается. Не то чтобы злость уходила — скорее трансформировалась во что-то более... сложное. Он её по-прежнему бесит, но теперь это другое раздражение. Она сто раз слышала о том, что свои эмоции хорошо бы держать под контролем, но с этим ей доводится справляться через раз. В методичном задалбывании своих жертв же, было что-то медитативное, успокаивающее настолько, что Мора привыкла так действовать. Ей нравилось чувствовать себя хорошо. Как и всем нам.

— Ствол потерял? — переспрашивает она, и в голосе звучит смесь насмешки и чего-то ещё. Дождь барабанит по её плечам мелкими иголочками, но она не ёжится. — Серьёзно? Ты ещё скажи, что права забыл дома.

Дождь стекает по её лицу солёными дорожками, смешиваясь с тем, что могло бы быть слезами, если бы кикиморы умели плакать от смеха. Или от досады. Наверное, ей стоило бы давить до конца, стоило бы отступить только тогда, когда в ход пошли бы ножи. Но тратить силы и время на непосредственность более не хочется — Кикимора щёлкает языком, раздосадованная исходом своих дел. Впрочем, с него мало что можно поиметь. Какой уже прок? Время растекается между пальцев, как та самая болотная вода. А он стоит, и смотрит, и в этом взгляде есть что-то... *оценивающее*. Не страх. Что-то другое.

— Мора, — говорит она, наклонив голову. Мокрые пряди прилипают к щекам чёрными змейками. — Кикимора. Не русалка. До этих девиц мне далеко, боюсь...

В последних словах проскальзывает колкость, но без настоящего яда. Скорее как укол иголкой — больно, но не смертельно. Кикимора иначе не умеет, всегда топчется по чужим ногам, вчера держит нож за спиной, всегда остаётся верна своей тлеющей всепоглощающей ненависти и зависти. Потому что в мире нет никого лучше её. Но и то неправда. И Мора это знает. Знает настолько, что пытается убедить в своей исключительности лишь саму себя. Безуспешно. Как пытается убедить, что стоя босиком на мокром асфальте, она выглядит грозно, а не жалко. Хотя судя по тому, как Ковёр на неё смотрит... может, и не так уж жалко.

А потом он спрашивает про деньги, и Мора закатывает глаза. Начинает шарить по платью — сначала там, где должны быть карманы, но их нет. Потом по поясу. Пусто. И тут, совершенно невозмутимо, засовывает руку за вырез платья и роется там, явно ища что-то в лифчике. Ну где блин ей ещё что-то прятать сейчас, когда ткань мокрым полотном налипла на бледную кожу? Впрочем, там она чаще прятала ключи, чем деньги. Повезло.

— Держи, — говорит она, протягивая мокрые деньги. Купюра размокла, чернила слегка поплыли. — Хватит, чтобы возместить моральный ущерб. Не помрёшь с голоду.

Она всегда была таким себе товарищем, таким себе другом или подругой — ей людское чуждо, будто попытка влезть в обувь не по размеру. Но почему-то сейчас Мора выбирает вести себя хоть сколько-то социально приемлемо, на глазах теплеет от болотного чудовища до обычного жителя этого всратого города. На мгновение её взгляд чёткий, глаза в глаза, в следующую секунду снова мутный, незапоминающийся. Быть может, однажды Кикимора завоет от грусти, что запомнить её никому никогда не будет дано. Сейчас она скорее в чувствах смутных, размытых, как её собственное отражение в луже. И что-то подсказывает ей, что он её запомнит. Не лицо — лицо никто не помнит. Но что-то другое.

— Дождь, конечно, задолбал, — соглашается она, делая шаг ближе, снова, уже не так хищно. Запах лотоса, который она предпочитает обычным духам, смешивается с запахом мокрого асфальта и чем-то металлическим — может, ржавчиной с водосточных труб. — И я вся промокла. Так что да, давай куда-нибудь свалим.

В её голосе нет открытой угрозы, но есть что-то настороженное. Как у кошки, которая не решила ещё, дать себя погладить или вцепиться когтями. Впрочем, Мора никогда не отказывается от своих слов и идей, и если всё же придётся вцепиться тому в горло — так тому и быть. Но ей кажется, что не стоит. Точнее, не придётся. Насколько её скудная эмпатия позволит ощущать абсолютное отсутствие угрозы, какой бы то ни было, она даже позволяет себе слегка улыбнуться, но почти сразу же нивелирует это лёгким движением локтя под чужие ребра. Слегка. В назидание. Или в попытке почувствовать, с кем она имеет дело. Не стоит отметать возможность драки, так ведь? Дождь стекает с её ресниц, делая взгляд ещё более размытым.

— Только чтоб ты знал — я вижу куда ты пялился, — добавляет она, поправляя мокрые волосы. Пряди скользят между пальцев, как живые змеи. В голосе нет настоящего возмущения — скорее что-то вроде... констатации факта? — Так что веди себя прилично. А то я твою зубную щётку в таком месте спрячу, что ты её до следующего года искать будешь.

Угроза звучит почти игриво, но в глазах Моры всё ещё плещется что-то непредсказуемое. Не злое. Не страшное. Непонятное. Как всегда. Как дождь, который то усиливается, то стихает, не спрашивая ни у кого разрешения.

Мора идёт следом за ним по мокрым улицам, босые ноги шлёпают по лужам, и дождь стекает с волос холодными ручейками. Странно это всё пиздец. Ковёр оглядывается через плечо, и она ловит его взгляд — быстрый, оценивающий. Проверяет, не сбежала ли. Или не напала ли сзади. Мора усмехается про себя. Умный. Осторожный.  Хорошо. Большинство людей после её представления либо впадали в панику, либо пытались сделать вид, что ничего не произошло. А он просто идёт и поглядывает. Адаптируется.

Пиццерия оказывается именно такой, какой и должна быть — уютной китчевой дырой с красно-белой плиткой и уставшим кассиром. Мора проходит первой, когда Ковёр придерживает дверь, долго смотрит на него, подняв одну бровь. После месяца слежки она знает, что он не особенно учтив с окружающими — скорее практичен и немного грубоват. А тут...

Она наблюдает, как он отжимает майку, стряхивает воду с волос, и кассир смотрит на них так, словно видит инопланетян. Ну да, думает Мора, промокшая мутная женщина в белом платье без обуви и мужик, который раздевается посреди заведения. Зрелище ещё то. Мора неспеша садится напротив, с таким звуком, будто кто-то уронил на оббивку пачку мокрых салфеток. Откидывает мокрые пряди с лица и позволяет себе просто смотреть. На него. На то, как он снимает очки, как протирает стёкла салфеткой. Без очков лицо кажется... другим. Моложе, что ли. Открытее. Даже сейчас Кикимора продолжает лепить какие-то выводы. Для себя самой. Когда он пристально вглядывается в её лицо, пытаясь, видимо, запомнить черты, Мора невесело усмехается.

— Да не пытайся лицо запомнить, не получится, — говорит она с лёгкой горечью в голосе, отмахиваясь. — Такая уж природа у меня. Детали стираются, никак не запомнить. Иногда даже бесит...

А сейчас просто сидит напротив мужчины, которого месяц изучала как объект мести, и думает о том, что он, оказывается, не такой уж и мудак картонный. И приятный на вид тоже. И Кикимору эту бесит, раздражает до трясучки, загоняя в бесконечный цикл какого-то говна. Ой да в жопу.

— Не знаю, — честно отвечает она, чуть нахмурив брови. — но есть в это какой-то воспитательный момент, знаешь? Мне извинения что мёртвому припарка, я как-нибудь сама остыну. Наверное. Когда-то.

Ложь, ложь и еще раз ложь. Чистый квант цикличности, аутичная единица и самая сосредоточенная сталкерша в городе — ей нравится это всё, нравится чувствовать себя главной. Нравится вести. Нравится, чёрт возьми, быть охотницей в своём крошечном мирке. И так оно и вышло в итоге — вот от сидит перед ней, между растерянностью и чем-то ей не до конца понятным. Впрочем, это приятно. Мора наклоняется вперёд, опираясь локтями о стол, чтобы казаться хоть немного внушительнее. В её взгляде нет угрозы — только искренний интерес и нота раздражения. Да какой кайф?

— За кого ты меня вообще держишь? Я профессиональный сталкер, а не ебанутая фанатка. Чувствуешь разницу? - Мора цокает языком раздражённо. — Боюсь что ты, котик, застрял.  Ну, пока что.

Мора замолкает, пальцы машинально стучат по краю столешницы, скучающий взгляд она устремляет в окно. Потом обратно, неосторожно скользит взглядом куда-то вниз, как будто бы задумывается. Вопрос про частоту наблюдений заставляет её усмехнуться — почти снисходительно, как учитель, объясняющий что-то особенно тупому ученику. Была в этом некая ирония, учитывая её мотивы — Кикимора очень редко тратит время на что-то, что совсем не приносит ей минимальной отдачи. Деньги, обещания, связи ну или банальное удовлетворение каких-то своих не-совсем-здоровых хотелок. Впрочем, не все ли они были такими?

— Ну вообще-то достаточно знаю, чтобы тебя скопировать, — говорит она просто, словно речь идёт о самой обычной вещи. — Движения, голос, привычки... Мне нужно понимать человека изнутри, чтобы стать им. Не просто надеть маску — а именно быть.

Она наклоняется чуть вперёд, и в жёлтых глазах загорается что-то вроде профессиональной гордости. Вот это она умеет объяснять. Это её территория. И не до конца понятно на кой хер ему вообще это знать — каждый третий здесь просто невероятен и сказочен, располагая таким арсеналом выебонов, что Мора могла бы позавидовать. Но всё же, стоило понимать — она скорее очерчивает масштабы бедствия, чем хвастается своей исключительностью. Никому обычно не дано да и не нужно понимать, что роится в чужой голове, Кикимора же этим жила, умела принимать форму лишь тогда, когда могла назвать её себе знакомой. До мелочей.

— Месяц я тебя изучала, — продолжает она, откидываясь на спинку дивана со вздохом. — Каждый день. Иногда по несколько раз. Но, я не могу стать невидимой, если тебя это успокоит — Она делает паузу, наблюдая за его реакцией. — Хватило, чтобы понять — рот ты открываешь когда не стоило бы. Как тебя ещё на нож не посадили, скажи честно?

Мора замолкает, поправляя мокрые волосы. Нет смысла говорить загадками, нагоняя мрачности в почти будничный диалог. Кикиморе едва ли стыдно — это её работа, то, что кажется ей обычным, нормальным. Впрочем, в этот раз у неё не было отмазки в виде "ничего личного, мне заплатили". Нет, Мора просто хотела его достать. Хотела показать, что он не прав. Хотела... отомстить? Или что-то ещё?

Дождь стучит по окнам, и в этом звуке есть что-то умиротворяющее. Мора понимает, что сидеть напротив него вот так, без масок и иллюзий, странно освобождает. Можно просто быть собой — кикиморой, которая обижается на случайные слова и тратит месяцы на глупую месть.

Мора слушает его условия, и что-то в животе дёргается неприятно. Не от страха — от того, что он правильно понял расклад. Не совсем дурак. Это бесит ещё больше, чем месяц назад. Она привыкла иметь дело с идиотами, которые даже не понимают, что за ними следят. А этот... этот сразу к делу. Без истерик, без попыток вызвать полицию. Просто ставит границы. Границы. Кикимора знает о них всё — где проходят, как их нарушать, когда стоит отступить. Но он их озвучивает. Делает видимыми. И это выбивает её из колеи сильнее любых трансформаций.

— Госпожа, — повторяет она медленно, пробуя слово на вкус. В голосе что-то похожее на усмешку. — Прикольно звучит. Можешь так и обращаться.

Кикимора наблюдает, как он возится с солонкой, и внутренне поёживается. Зачем он её нюхает? Логики в этом действии ноль, а вот дискомфорт — максимум. Она сама всегда проверяет еду, но не так. Не... демонстративно. Руки сами собой сжимаются в кулаки под столом — защитная реакция на непонятное поведение. Мора ненавидит, когда люди делают что-то без причины. Без смысла. Её мозг требует объяснений, а их нет.

За стеклом мир размывается в акварельные пятна. Мора любит дождь — он делает всё неопределённым, размытым. Как она сама. Как её лицо в отражениях. Капли стекают по стеклу змейками, и она следит за ними взглядом, отмечая, какая из них дойдёт до подоконника первой. Левая. Всегда левая, потому что стекло чуть наклонено в эту сторону. Мелочи. Детали. То, из чего складывается её понимание мира. Договориться. Мора возвращает взгляд к нему, и в этот момент он смотрит ей в глаза по-настоящему. Не скользит взглядом, не пытается запомнить черты лица — просто смотрит. Как на равную. Внутри что-то переворачивается, горло сжимается. Не стоит так на неё смотреть.

— Идёт, — соглашается она быстро, почти рубленым тоном. Слишком быстро, но останавливаться поздно. — Твои... друзья. В безопасности. Во всяком случае, не доведу никого до инсульта. Но я сомневаюсь, что и ты заметишь моё присутствие.

Слово друзья застревает в горле, как рыбья кость. У Моры нет друзей. Есть клиенты, контакты, источники информации. Люди, которые платят или которых она использует. Но друзей? Тех, кого защищают просто потому, что они важны? Нет. И никогда не было. Примеряя на себя чужие жизни как тёплое пальто она забывает, как быть человеком. Или никогда и не знала. Потому что она не человек. Она криво выписанная в реальный мир жутковатая сказка, полюбовно брошенная создателем, как и все они. Мерзость какая.

Пицца появляется как спасение — можно отвлечься, не думать о том, что творится в голове. Мора смотрит на тарелку и морщится. Слишком много сыра, слишком яркие цвета начинки. Её сенсорика протестует против этой какофонии вкусов и запахов, но желудок урчит предательски громко. Когда последний раз она нормально ела? Позавчера? Три дня назад? Время размывается, когда живёшь в чужих обличьях. Забываешь о собственных потребностях.

— Ой, сука, — выдаёт она, когда он обжигается, и это вырывается само собой. Почти заботливо. Мора тут же кусает губу, злясь на себя. Эмпатия — дерьмовая штука, появляется в самые неподходящие моменты. Чужая боль отзывается в ней эхом, хотя не должна. Кикимора знает, что не должна чувствовать. Знает, что это не работает у неё правильно. Но иногда проскакивает — случайная искра в мокрых проводах её психики. И это пугает больше любых превращений.

Она осторожно берёт кусок пиццы, дует на него дольше необходимого. Сыр тянется длинными нитями, и она морщится — липкое, мерзкое. Но есть надо. Первый укус — и лицо искажается от отвращения. Слишком солёно, слишком жирно, слишком... много. Вкусы смешиваются во рту, превращаясь в неприятную кашу. Мора заставляет себя жевать, проглатывать. Тело нуждается в калориях. Всё остальное — прихоти.

— Как я устала... — неожиданно для самое себя Кики вздыхает, её вечно напряжённые плечи чуть оседают, пальцы перестают постукивать какой-то ритм по столешнице. — Каждый считает, что он такой важный и умный. Даже ты вот.

В таком образе. Мора замирает с куском пиццы на полпути ко рту, смотрит на него прищуренными глазами. В голове мелькает дурацкая мысль — он флиртует? С ней? С кикиморой, которая месяц ломала ему жизнь? Абсурд. Но что-то внутри отзывается теплом, и это бесит. Взгляд скользит по его лицу — довольному, расслабленному. Он подмигивает, этот придурок. Подмигивает ей. Мора чувствует, как щёки начинают гореть, и мысленно себя проклинает. Не умеет она с этим. С флиртом, с лёгкостью, с тем, что нормальные люди делают просто так. У неё всё через контракт, через чёткие правила, через "ты мне — я тебе".

А тут что?  Мора не понимает намёков, не читает между строк. Ей нужны инструкции. Пошаговое руководство по человеческим отношениям. А его нет. И никогда не было. Какой пиздец.

— Ты... — начинает она и осекается. В голове каша из мыслей, эмоций, которые она не умеет называть. — Ты вообще бесстрашный?

Пауза. Дождь барабанит по стёклам, в кафе тепло пахнет едой и кофе. Где-то играет тихая музыка — что-то джазовое, старое. Мора ненавидит джаз. Слишком хаотичный, слишком непредсказуемый. Как этот разговор. Как её собственные чувства. Нормально. Слишком нормально для неё. Нормальность — это когда люди едят пиццу и шутят про горячий сыр. Когда подмигивают незнакомкам и предлагают кофе. Когда защищают друзей и договариваются о границах. Мора наблюдает за этой нормальностью как антрополог — изучает, записывает, пытается понять. Но остаётся снаружи. Всегда снаружи. Для неё в этом мире места нет, что криво приклеенный фантик от яркой конфеты — поверх газетной развёртки. И это в каком-то роде досадно. Обидно. Если бы Кикимора умела плакать, то наверняка, позволила бы себе разок.

— Я не играю в шпиона, — говорит она наконец, голос становится тише. — Это работа. Была работа. Месть тоже работа, знаешь ли. Поправляет себя. — А теперь не знаю, что это. Кринж какой-то...

Не знаю. Честное признание, которое она никому не делала. Мора всегда знает. Знает, где кто живёт, с кем спит, кому врёт. Знает цену информации и цену молчания. Знает, как стать кем угодно, кроме себя. А сейчас сидит в дешёвой пиццерии и не знает, что делать дальше. Дождь за окном усиливается, превращая мир в размытую акварель. Где-то в глубине души Мора надеется, что она забудет об этом через неделю. Но нет. Увы, нет. Хаотичность встречает порядок. Фатально.

Мора наблюдает, как он жуёт, и пытается понять логику происходящего. Месяц она готовилась к конфронтации, к драке, к чему угодно — но не к этому. Не к тому, как он откусывает слишком большие куски и рассуждает о мести как о хобби. Её мозг буксует, пытаясь переварить информацию. Хобби. Мора моргает медленно, по-совиному. Раз. Два. Три.

— Хобби? — повторяет она слово, пробуя его на вкус. — Месть - безыдейная херня, в сути. Ты бегаешь и бегаешь по кругу, продолжаю всратый порочный круг раз за разом, нет?

Мысль звучит здраво, лишком здраво для мелочной и мстительной Кикиморы. Ей судить легче, с высоты своей охуенно высокой колокольни из сломанных жизней. Ведь мстить ей нравится, как и нравится всё, что хоть немного разгоняет холодную кровь. Движение. В голове щёлкает что-то, как тумблер. Месть — это хобби. Как коллекционирование марок или вязание. Что-то, что делают для удовольствия. Мора никогда не думала об этом так. Для неё месть была... работой? Нет. Необходимостью? Тоже нет. Просто тем, что нужно было сделать. Потому что она лучшая. Потому что умеет то, чего не умеют другие. Потому что её задевать нельзя. Мора лицемерит, по-крупному, поучает так, будто сама не оказалась в этой ситуации из-за своей мстительности. Ирония.

Когда он встаёт за напитками, Кикимора остаётся одна в гулкой тишине пиццерии. Звуки становятся слишком громкими — каждый его шаг отдаётся в ушах, кассовый аппарат звенит как набат, автомат с напитками жужжит, словно разъярённый шмель. Мора сжимает руки в кулаки под столом, ногти впиваются в ладони. Слишком много звуков. Слишком много пространства. Но она справляется. Потому что она профессионал. Потому что контроль — это то, что она делает лучше всех. Она считает. Один, два, три, четыре — сколько шагов от её стола до двери. Пять, шесть, семь — сколько до окна. Где выходы, где можно спрятаться, где опасно. Мора знает планировку лучше, чем персонал этого заведения. Её преимущество.  Её страх.  Её паническое желание быть в каждой ситуации сверху.

Стук стаканов по столу заставляет её подпрыгнуть. Совсем чуть-чуть, но заметно. Неожиданно, для кого-то, кто привык считать себя скорее хищником. Какая гулпость. Мора неспеша хватается за свой стакан — холодный пластик успокаивает, даёт точку опоры в реальности. Кола шипит под крышкой, и она морщится от звука. Слишком газированная. Но пить надо. Социальные правила требуют.

— Достаточно бесстрашный, чтобы пытаться флиртовать в этой ситуации. — кивает она, когда он возвращается к разговору. Нет, ну правда. Мора слушает его список страхов и внутренне каталогизирует. Собаки — интересно, почему? Огонь — логично, болезненно. Острые предметы — уязвимость. Пауки — иррационально, но понятно. Тостеры в ванной — она моргает, переваривая. Информация складывается в досье, в профайл. Она умеет это делать. Лучше, чем кто-либо в этом городе. Лучше полиции. Лучше журналистов. Лучше всех.

— Тостеры в ванной? — переспрашивает она, слабо хихикнув. Выходит как-то слишком непринуждённо, снова вопреки, склоняя вымоченную голову вперёд, темные пряди прилипают к её бледной щеке. Честно говоря, Мора прекрасно знала, что это нифига не сработает, но всё равно решила попробовать. Показать серьёзность своих намерений, что ли.

Первый глоток колы через трубочку — Кикимора слабо морщит тонкий нос. Слишком сладко, слишком много вкуса. Пузырьки щиплют язык, сироп оседает на зубах липкой плёнкой. Но она продолжает пить, потому что так принято. Хотя ей хочется вылить эту дрянь в ближайший горшок с растением. Почему блять она вообще пытается угодить? Быть удобной в узких надуманных социальных рамках, которые и сама-то толком не понимала?

Вопрос о важности застаёт врасплох. Мора замирает с трубочкой во рту, смотрит на него через стол. Жёлтые глаза — незаинтересованные, как всегда, но сейчас в них мелькает что-то похожее на растерянность. Важная. Конечно, она важная. Она уникальная. Единственная в своём роде. Кикимора, которая может стать кем угодно. Которая знает больше секретов, чем половина города вместе взятая.

— Важной? — медленно произносит она, отнимая трубочку от губ. — Как посмотреть. Наверняка, затащи бы Сказочник меня обратно прямо сейчас, едва ли что-то поменялось бы. В глобальном плане, скорее нет. В сути - да. Я хотела бы так... м-хм, думать.

Врёт. Конечно, важной. Мора знает себе цену. Знает, что без неё многие дела в городе встали бы колом. Знает, что информация, которую она собирает, решает судьбы. Но говорить это вслух... некрасиво. Людям не нравится, когда кто-то считает себя особенным. Даже если это правда. А они здесь вроде как даже смогли найти какую-то нейтральную территорию.  Пауза. Мора смотрит в окно, где дождь превращает мир в размытые пятна света. В отражении стекла её лицо размыто, неопределённо. Как всегда. Но она знает, кто она на самом деле. Знает, что стоит. Что умеет. Чего стоит.

— Умной — да, — добавляет она после паузы, и в голосе проскальзывает нота гордости, которую она не может скрыть. — Это... профессиональная необходимость. Нельзя быть дурой в моей работе. Не выживешь.

И это чистая правда. Мора гениальна в том, что делает. Она может вычислить человека за неделю наблюдений. Может стать им так точно, что родная мать не отличит. Может собрать досье на кого угодно, найти любую информацию, раскрыть любой секрет. Но хвастаться этим... не стоит. Люди не любят, когда им показывают их ничтожность.

— А ты? — поворачивает она вопрос обратно. — Считаешь себя важным?

Она знает ответ наверняка, будто бы не подытожила его минутами ранее. Сказка перед ней ну нихера-себе-не-простая, но ей хочется отчего-то услышать его собственное мнение. Быть может, сможет её хоть так удивить. Кикимора смотрит перед собой, прикрывает глаза медленно, почти устало, но взгляд не сводит. Изучает. Как и раньше. Как и будет всегда. Правда, теперь Кики не смотрит на абстрактный пример в сотни других таких же, рассматривает что-то более людское. Живое. Физическое. Не только дурные мысли в голове, а и довольно знакомое ей тело. Иронично. Два-жды. Дождь за окном усиливается, и Мора чувствует, как что-то в груди откликается на этот звук. Правильный звук. Знакомый. Единственное, что она действительно любит в этом мире. Дождь не врёт. Не притворяется. Не играет в игры. Просто есть. Как она сама. Честный и настоящий.

Этот разговор - правда, но не вся. Мора не говорит, что считает большинство людей скучными. Что для неё они — объекты изучения, источники информации, но не равные. Что она привыкла быть выше, умнее, лучше. Что одиночество — это цена, которую она платит за своё превосходство. И что иногда эта цена кажется слишком высокой.

Забавно это всё, до страшного забавно, что вместо привычного дела Мора вынуждена встревать в разговоры о фикции жизни. О том, что им преподносили как свободу и жизнь, по факту закрывая как муравьишек в банке. Кикимора наблюдает, как он размахивает руками, объясняя про героев и статистов, и в голове складываются возражения. У неё взгляд прямой, спокойный, даже слишком. Его энтузиазм заразителен, но логика хромает. Мора понимает желание верить в то, что все равны, все важны, все имеют право. Красивая сказка. Утешительная ложь. Она сама когда-то в неё верила. До того, как научилась видеть людей по-настоящему. Без масок, без самообмана, без красивых слов о равенстве.

— К сожалению, — кивает она, и воспоминания болезненно прокалывают сознание. Детская библиотека, запах старых книг, картинки с болотными тварями. — ...читала.

— Но это не суть, — продолжает она, и голос становится тише, задумчивее. — Суть в том, что ты путаешь позицию с природой. Да, мы смотрим на мир своими глазами. Но это не делает нас одинаковыми. Равными ли?

Она поворачивается к визави, и внутри что-то тёплое шевелится. Интерес. Настоящий, неподдельный интерес к человеку, который сидит напротив. Когда последний раз она чувствовала что-то подобное? В жёлтых глазах появляется что-то похожее на заинтересованность. Не злобу — именно интерес. Как у учёного, который нашёл редкий образец. Только образец оказался не мёртвым экспонатом, а живым, дышащим, отвечающим.

— Вот ты говоришь — главный герой своей жизни. Хорошо. А что это значит? Что ты можешь делать всё, что хочешь? — Мора наклоняется вперёд, опираясь локтями о стол. Расстояние между ними сокращается, воздух становится плотнее. — Тогда почему боишься собак? Почему не знаешь, что я думаю прямо сейчас?

Дождь за окном усиливается, и она прислушивается к его ритму. Правильный звук. Честный. Единственное, что никогда не врёт, не притворяется, не играет в игры. Просто падает сверху, потому что так устроен мир. Мора завидует дождю — его простоте, его неизбежности.

— Главные герои — это миф, — говорит она спокойно, и в груди что-то болезненно сжимается. Она разрушает его веру, и это почему-то неприятно. — Красивая сказка, которую люди рассказывают себе, чтобы не сойти с ума от осознания собственной... ограниченности.

Мора берёт стакан с колой, крутит в руках, но не пьёт. Холодный пластик помогает сосредоточиться, даёт точку опоры в реальности. Тактильные ощущения всегда были её якорем. Когда мир становился слишком размытым, слишком человеческим, она прикасалась к чему-то настоящему. К воде, к коре деревьев, к мокрой земле. К чему-то, что не умеет врать.

— Матрицу не смотрела, но суть понимаю. Уровни реальности, марионетки и кукловоды. — Она усмехается, но без злобы. В усмешке есть что-то грустное. — Только ты забываешь одну деталь. В любой системе есть те, кто видит больше. И те, кто видит меньше.

Кикимора смотрит на него внимательно, изучает реакцию. Не как хищник — как исследователь. Но заинтересованный исследователь. Тот, кому важен результат не для отчёта, а для понимания. Чужое лицо в свете ламп кажется моложе, открытее. И это почему-то трогает больше, чем должно бы. Сказки порой ассимилировались с людьми так сильно, что перенимали от них модель поведения, жгучее желание чувствовать в себе какую-то власть. Вести ситуацию, не быть ведомым, забывая, что это фактически едва ли возможно. Над любого волка будет волкодав, на любого хищника - свой охотник. Оставалось лишь понимать, когда придут по твою голову.

— Вот ты. Статист в паспорте, главный герой в голове. А видишь только то, что прямо перед носом. Я же... я вижу сквозь людей. Знаю, о чём они думают, чего боятся, чего хотят. Могу стать любым из них.

Пауза. Мора выпускает воздух медленно, как перед прыжком в холодную воду. В груди что-то ноет — не боль, а что-то более сложное. Усталость? От постоянной игры в превращения, от жизни в чужих шкурах, от того, что её собственная кожа стала казаться неправильной.

— Это не делает меня лучше. Просто... другой. Как дельфин не лучше птицы — он просто живёт в другой среде.

Она откидывается назад, и в позе появляется что-то расслабленное. Почти дружелюбное. Мора удивляется сама себе — когда она успела почувствовать себя комфортно рядом с ним? Обычно люди напрягали её, требовали постоянного анализа, каталогизации, осторожности. А с ним... можно просто быть.

— А насчёт мести... Месть — игра дураков. — Мора останавливается, и на лице появляется что-то похожее на самоиронию. В животе что-то переворачивается — стыд? Она так редко его испытывала, что с трудом узнала. — И да, я тебе мстила. Самая обычная, примитивная месть.

Признание вырывается из горла, как заноза. Болезненно, но облегчающе. Мора качает головой, усмехаясь собственной глупости. Она, которая считала себя выше человеческих слабостей, оказалась самой обычной обиженной девчонкой.

— Получается, я довольно лицемерна, да? Говорю одно, делаю другое. — В голосе нет оправданий, только констатация факта. Мора привыкла к правде — даже когда она неприятная. — Ты назвал меня паразитом, и мне стало... больно? Обидно? Не знаю, как это назвать. И я решила показать тебе, кто тут настоящий хищник.

В груди что-то сжимается от воспоминания. Тот вечер, те слова, которые задели. Она думала, что научилась не реагировать на чужое мнение. Думала, что выросла из детских обид. Оказалось — нет. Под всеми масками и трансформациями пряталась та же маленькая девочка, которая хотела быть важной. Мора делает глоток колы, морщится, но продолжает говорить. Сладость режет по вкусовым рецепторам, оставляя неприятное послевкусие. Как и её собственные признания.

Дождь барабанит по стёклам, создавая фон для признания. Мора слушает и чувствует странное облегчение. Как будто сбросила тяжёлый рюкзак, который тащила месяц. Когда в последний раз она была так честна с кем-то? Когда вообще в последний раз говорила правду о себе?

— Так что да, месть — игра дураков. И я дура, — она пожимает плечами, и в жесте есть что-то почти детское. — Но интересно же, правда? Даже те, кто считают себя выше обычной человеческой глупости, в итоге оказываются такими же предсказуемыми. Такие ли мы тогда вершители своей судьбы, или просто наглая попытка таковыми быть?

Мора наклоняет голову, и мокрые пряди скользят по щеке. Волосы тяжёлые от влаги, прилипают к коже неприятно. Но она не убирает их — привыкла к дискомфорту. Он стал частью её существования.

— Либо у тебя очень специфические вкусы, — усмехается она, и в усмешке есть что-то почти игривое — либо ты действительно видишь что-то, чего не вижу я сама. Что именно?

— И кстати, о равенстве, — добавляет она, возвращаясь к философской части. В голосе появляются мягкие нотки — не агрессия, а размышление. — Может, ты и прав насчёт того, что все мы главные герои своих историй. Но истории у насочень разные. У тебя — про статиста, который не хочет быть статистом. У меня — про монстра, который притворяется, что не монстр.

Пауза. За окном дождь превращает мир в акварельную размывку. Мора смотрит на это и думает о том, что они с ним — как две капли на стекле. Движутся рядом, но каждая по своей траектории. Иногда сближаются, иногда расходятся. И никто не знает, где они встретятся в следующий раз.

— Только вот незадача — притворство не работает даже на меня саму. Стоит признать, что никакого контроля больше нет. И не было никогда. Поэтому, ничего не поменяет. Поэтому, нет никаких... кхм, главных героев.

В груди что-то болезненно сжимается. Правда всегда болит — особенно правда о себе. Мора закрывает глаза на секунду, чувствует, как усталость волной накрывает сознание. Устала от игр, от масок, от постоянной необходимости быть кем-то другим. Хочется просто сидеть в этой дешёвой пиццерии под звук дождя и не думать о том, кто она и зачем существует.

Мора слушает его философию про капли на стекле, и на задворках сознания скребётся что-то ненатурально раздражённое. Софистика до банального простая, почти по-глупому, смежно взглядам юного анархиста – мнение Кики, конечно же. Ведь вопреки тому, что истина у каждого своя, она убеждена, что её истина отчего-то лучше его. Да, конечно, Ковёр говорит умные слова, красивые фразы, но в них есть привкус снисходительности. Как будто он объясняет очевидные вещи особенно тупому ребёнку. Говорило ли в ней уязвлённое эго, или же что-то иное – сама Кикимора не может дать себе ответ, но заранее вешает на него неприятный ярлык. Потому что ей так нравится. Потому что ей так проще.

Нужно мыслить глобально, пространными концептами, далёкими от будничных разговоров. У них взгляды очевидно разные, ведь Кикимора давным-давно перестала видеть в веренице сомнительных образов себя, ассоциировать своё «я» с чем-то конкретным – её рассуждения поэтому так широки, до страшного глобальны. Ведь, вычлени ты из неё одну из социума, и по локоть погрузишься в бездну измученного отчаяния. Смотреть сверху легче, легче же и уличать собеседника в глупости, когда строишь из себя неебательского эстета.

— Дельфин в небе, — повторяет она его слова, и в голосе звучит легкая насмешка. — Красиво. Но знаешь, что самое смешное в твоих рассуждениях? Ты сам прекрасно понимаешь, что это всё — самооправдание.

—  Как и моё, — мелькает предательская мысль, но Мора тут же её отгоняет.

— У меня нет проблем с самооценкой, — говорит она ровно, но пальцы барабанят по столу. — У меня есть реалистичный взгляд на вещи. Что, согласись, встречается нечасто.

Реалистичный. Мора почти верит в собственные слова, хотя где-то в глубине души понимает – её реализм больше похож на циничную броню. Удобную позицию наблюдателя, который всегда может сказать: "А я предупреждала". Но признать это себе значило бы слезть с пьедестала, а там, внизу, слишком много вопросов, на которые нет красивых ответов. Но какой у неё был уже выбор? Состроив из себя чудовище, стоит всё же держаться за эту идею крепко. Дашь слабину - мигом лишишься всего, что так страстно наживала этими годами. Кикимора боится быть слабой. Кикимора боится быть человеком. Стать человеком.

— Знаешь, в чём твоя проблема? — продолжает она, наклоняясь вперёд. — Ты слишком любишь красивые теории. Про героев, про капли, про равенство... А на деле всё проще. Я месяц тебя ломала, потому что ты тупую херню. Ты сейчас философствуешь, потому что тебе неловко признать простую вещь — ты обосрался от страха.

И я тоже философствую, чтобы не признать, что обиделась как школьница, — шепчет внутренний голос, но она заставляет его замолчать.

— Твоя теория про героев своих историй — это способ не отвечать за последствия. Удобно, да? Сказал гадость — ну так я же герой своей истории. Обидел кого-то — ну так все мы разные капли. А то, что эта капля может взять и отравить тебе жизнь — об этом ты почему-то не подумал.

Она откладывает недоеденный кусок пиццы и подпирает подбородок рукой. Дождь за окном превратился в настоящий ливень, капли сливаются в извилистые дорожки — точно как в его метафоре. И пусть эта метафора точна до боли, пусть она сама прекрасно понимает, что делает то же самое — прячется за цинизм, — но признавать это вслух она не собирается. Да и чего ради?

— А насчёт того, где я живу... — Мора пожимает плечами с показной небрежностью. — Ну, пока у меня есть крыша над головой. Какая-никакая.— Она делает паузу, и в усмешке читается что-то лукавое. — Хотя предложение подвезти принимаю. Дождь действительно достал.

Её взгляд невольно скользит к выходу из пиццерии. У двери, в специальной подставке, стоят несколько зонтов — видимо, посетители оставляют их, чтобы просохли. Ну или попросту забывают?  Один особенно симпатичный — чёрный, с серебристой ручкой. И так как засилье простонародного анархизма уже было достигнуто достаточно раз, Кикимора задумывается о том, чтобы попросту его спереть. Скучающий работник едва ли их считает, а кто-то, небрежно оставивший довольно симпатичную вещицу вот так - глупец. Ну и, конечно же, Кики явно нужнее.

— Да фиг я тебе что-то заплачу, — добавляет она с лукавой усмешкой, мысленно прикидывая, как незаметно подойти к зонтам. — Ты вообще когда последний раз пыль там вытирал? Это ужас, котик.

Мора старается не погружаться в свои мысли ещё глубже, чтобы не окунуться в новую волну обсуждений. Вероятно, это не имело никакого смысла сейчас, начинать заново о малом и великом - чтобы дойти до компромисса, вероятно, надо было бы хотя бы слушать друг друга. Она хмурит брови слегка, всецело увлечённая идеей спереть зонт. Не убегает от последствий. Конечно. Именно поэтому он сейчас так старательно переводит разговор в сторону, пытаясь выставить её агрессором, а себя — невинной жертвой обстоятельств.

Когда он встаёт и кивком зовёт к выходу, Мора поднимается следом, и её рука словно сама собой скользит к подставке с зонтами. Движение лёгкое, почти танцевальное — она поправляет волосы, оборачивается к кассиру с благодарной улыбкой, и в тот же момент пальцы сжимаются на серебристой ручке. Зонт исчезает в складках её платья быстрее, чем Ковёр успевает моргнуть. Профессиональные навыки никуда не деваются.

— Да-да, много кто может, — отвечает она на его слова, когда они выходят под ливень. — Вопрос в том, кто хочет.

Дождь обрушивается на них с удвоенной силой, превращая мир в размытую акварель оранжевых огней и чёрных теней. Мора раскрывает украденный зонт — элегантным движением, словно всю жизнь им пользовалась — и наблюдает, как Ковёр упрямо шагает рядом, отказываясь от укрытия.

До чего же гордый идиот. Но едва ли бы Кики стала вести себя иначе, будь бы она на его месте. Вода стекает по его торсу ручьями, и Мора невольно косит взлядом на игру света на мокрой коже. Потом одёргивает себя и решительно шагает вперёд, мокрыми ногами по лужам - будто бы так тоже ничего.

— Да хватит уже дуться, — говорит она, хватая его за руку и дёргая под зонт. — Я зонт украла не потому что он красивый...

Её рука ужасно холодная, прихватившая чужой локоть без особой настойчивости, но с нажимом. Кики не привыкла просить, нет. Но сейчас она скорее делает это. Ковёр сопротивляется секунду, но здравый смысл побеждает, и он нехотя сближается с ней под небольшим укрытием. Теперь им приходится идти почти вплотную друг к другу, плечом к плечу, и Мора чувствует тепло его тела, запах дождя, смешанный с чем-то ей отдалённо знакомым. Странно как-то выходит, в сути.

Странно, думает она, прислушиваясь к размеренному ритму его шагов рядом. Будь это при других обстоятельствах — без месяца мести, без всей этой дряни с паразитами — может, было бы даже... нормально. Просто двое людей под зонтом, спасающихся от дождя. Мысль неожиданная и немного пугающая. Когда в последний раз ей было просто нормально рядом с кем-то?

Вместо размышлений она машинально поправляет зонт, и край спицы случайно задевает его. Кикимора не привыкла делиться. Не привыкла быть хоть сколько-то человечной, особенно по отношению к тем, кого преследовала. Это так не работает. Нельзя просто перемениться в своих суждениях и стать внезапно доброй. Кики и не стала, впрочем, лишь уступила своей тупой злости на мгновение. Она держит зонтик по своему росту, лишь чутка поднимая его вверх. Не совсем же она сволочь, в самом-то деле. Вся её доброта такая, нелепая, полезная лишь наполовину. Такая она была. Быть может, хотела бы быть кем-то другим.

Когда он останавливается и смотрит на неё одним глазом, прикрывая второй от воды, Мора встречает его взгляд спокойно. В оранжевом свете фонарей её лицо действительно может показаться призрачным, неземным. Особенно с этими жёлтыми глазами, которые светятся в темноте, как у кошки.

— М-угу, унесёт меня ветром в сторону дома. Всем же лучше. — Мора пожимает плечами.

До машины они добираются в относительной тишине, только дождь барабанит по зонту и асфальту. Мора наблюдает, как Ковёр возится с сигнализацией, как забирается в машину первым, и усмехается. Джентльмен, как же. Она складывает зонт, стряхивает с себя капли и садится на пассажирское сиденье. Салон пахнет кожей, сигаретами и чем-то ещё — возможно, той самой травой, которую он курил в переулке.

— Компенсировать ущерб? — переспрашивает она, пристёгиваясь. — А какой именно? Моральный или материальный?—  Пауза. — Адрес... хм. А ты знаешь, где район Старых Доков? Там, где склады заброшенные.

Она не говорит точный адрес — наблюдает за его реакцией. Посмотрим, насколько он любопытен. И насколько храбр, чтобы везти почти незнакомую кикимору в самый мрачный район города.

В салоне машины воздух становится густым, как мёд — не от жары, а от чего-то неназванного, что повисло между ними. Мора сидит неподвижно, слушая шум дворников и негромкое урчание двигателя, и чувствует странное беспокойство. Какая глупость. Час назад она хотела его уничтожить, а сейчас...

Сейчас она украдкой наблюдает, как он вытирается майкой, и понимает, что месяц слежки показал ей только поверхность. Раздражающий тип, напоминает себе, но мысль звучит как-то неубедительно. Особенно когда он случайно задевает её руку, тянясь к рычагу, и что-то внутри отзывается неожиданно. Слишком. Он меня бесит, убеждает себя Мора. Самоуверенный болван с дешёвой философией. Но почему тогда она ловит себя на том, что изучает профиль его лица в свете проезжающих фонарей? Почему взгляд сам собой скользит к его рукам на руле, к татуировке?

Дороги пустые, город спит под покровом ливня, и в этой изоляции что-то неуловимо меняется. Воздух наэлектризован, как перед грозой. Каждый взгляд, каждое случайное прикосновение создаёт рябь на поверхности её привычного равнодушия. Кикимора много не думает о своей форме, знает, что лишь в двадцати процентах из ста кто-то вообще признает её. Она - одновременно все на свете, и абсолютно никто. Пустое место. И бесконечность. Тяжко.

— А что, проверить хочешь? — спрашивает она, и в голосе звучит вызов. — Но вообще да. Мои подражания доскональные, до мелочей, которые я сама даже никогда не видела. Так что - ага.

— Что я делаю? — мелькает мысль, судорожным вздохом где-то на периферии. Это всё конечно забавно, но не настолько, чтобы найти в себе силы на уже свой внезапный флирт. Но логика спотыкается о что-то более первобытное. Кики находит свой разум между двух огней, и едва ли по отдельности они лучше - её злоба достигает такого пика, что переходит в что-то ей не до конца понятное. Она инстинктивно напрягается, ведёт плечом, чтобы сбросить тревожную ноту, но не получается. Надо как-то иначе. И сознание подаёт ответ быстрее, чем Мора успевает закрыть себе рот.

— Знаешь что, — говорит она, когда они останавливаются у её дома, и удивляется собственному тону, — поднимайся. Чаем угощу, высохнешь хоть.

Чаем. Как будто она действительно собирается устраивать чаепитие. Как будто не чувствует это странное притяжение, которое заставляет её делать глупости.

По старому пролёту вверх на четвертый этаж из пяти, видок из окна и впрямь такой себе. Жизнерадостностью не отличались ни доки, ни сама малоэтажка. Кики шлёпает мокрыми ногами по полу, оставляет за собой заметные следы. Квартира встречает их тишиной и запахом чистоты. Маленькая, но уютная — белые стены, светлая мебель, множество растений в горшках. Всё аккуратно, стерильно, как убежище. Или как декорация для жизни, которой она толком не живёт. Фикция жизни, как и всё здесь. Фикция человека. Сказка.

— Раздевайся, — говорит Мора, и слово повисает в воздухе с неожиданным подтекстом.

Она стягивает мокрое платье, оставаясь в чёрном белье, и без особого интереса уходит куда-то, бросая мокрое тряпье на полу. Отросшие тёмные волосы чуть подсохли, и Мора неряшливо ерошит из руками, теряется из виду, чтобы вернуться с чистым полотенцем и бросить его гостю. Всё-таки, у неё действительно хватило скудной эмпатии, чтобы оказать такой мелочный жест помощи. Помощи ли? На плечи она всё же догадывается натянуть спизженную у кого-то давно кофту. Холодно.

— Знаешь, — говорит она, поворачиваясь и прислоняясь к столешнице, — а ты не такой мерзкий, как мне казалось. Всего лишь... раздражающий.

И притягательный, добавляет мысленно. Она никогда не умела объяснять свои противоречия — они просто были. Впрочем, природу чего-то столь тонкого никак не натянуть на абсолютно привычное безэмоциональное существование Моры. Жизнь, она говорят, разнообразна, когда ты покидаешь привычный порочный круг. Как стихия, которой нельзя найти логическое объяснение. И в этот раз спираль не делает нового оборота, оставляет сказку один на один со своими решениями.

— И я всё ещё не решила, что с этим делать, — добавляет она, и в жёлтых глазах плещется что-то неопределённое, но опасное.

Соврала. Она уже решила. Решила в тот момент, когда поняла, что её злость превратилась во что-то совершенно другое. Вопрос только в том, готова ли она признать это себе. Не будь Кикимора - Кикиморой, всё было бы, блять, так просто!

Отредактировано Kikimora (25.07.2025 15:28:32)

Плавные, но бескомпромиссные движения рук, скользкая прохлада ткани, мягкий шелест старых штор. В нём нет ни капли нерешительности, и это хладное достоинство будоражит её сильнее любых ласк. За века она видела сотни тел, касалась тысяч шкур, но никогда не ощущала такого вызова — не в своём доме, не лицом к лицу с тем, кого сердце хочет не скрыть, а отдать себя без остатка.

Пальцы скользят вдоль талии, ногти едва царапают нежную кожу между рёбер, вновь и вновь описывая изгиб спины. Она делает вдох, застревающий в груди: он будто знает каждый её миллиметр, чувствует, где она крепка, где тает, где стоит прижать, а где — отпустить. Его губы ложатся на плечо, оставляя раскалённый след — грубо и честно, с жадностью того, кто не умеет быть просто нежным, но старается изо всех сил. Она отдаётся — без «не могу», без тени сопротивления. Она знала, что этот миг настанет, но не ожидала, что он заговорит с ней без слов: языком, прикусами, жаром — в тишине, что заполняет пространство между тел.

Мора, привыкшая к власти и абсолютному контролю, впервые ловит себя на страхе — не боли, не предательства, а сотрясения законов, по которым жила веками. Теперь есть только его ладони и его странная, неумелая, но отчаянно пытливая страсть. Её бёдра, некогда способные сжимать жизнь в смертельных объятиях, раскрываются перед ним — легко, почти покорно. Это не слабость, а кристальная честность тела, которое знает, чего хочет. Каждый его жест балансирует между уходящей заботой и твёрдым требованием. А её дыхание сбивается всё сильнее, пока она не осознаёт: сейчас она может рухнуть не только наружу, но и внутрь себя.

Раздвигает её ноги — не грубо, но и не спрашивая. Словно давно знает: так должно быть.

Кикимора не сопротивляется. Принимает этот момент как нечто изначальное, где нет смысла спорить. Впервые за века ей не нужно играть роли, строить оборону или что-то доказывать. Её существование сужается до единственного «сейчас», в котором чужие пальцы имеют больше власти, чем любые её заклятия.

Каждое его движение уводит её на границу между трепетом и освобождением, страхом и восторгом, жаждой власти и желанием подчиниться. Он становится всё внимательнее: с каждым прикосновением его власть над ней становится многограннее, и она отвечает без остатка. Ни прежней колкости, ни флирта — только прозрачная отдача, как ровная поверхность весенней лужи. Вдруг он хватает её за талию, поднимает и усаживает на холодную каменную столешницу. Контраст обжигает — она вскрикивает, но его ладони уже в бёдрах, сжимают, разминают — осторожно, но твёрдо, проверяя прочность и готовность. Её мозг, всегда занятый интригами и расчётами, очищается до пустоты, в которой остаётся одно — чувствовать.

Первые поцелуи — медленные до предела. Каждый шепот губ по коже вызывает цепную реакцию, возвращая всё то, что она когда-то намеренно забывала. Его язык — тёплый, уверенный, и Кикимора ловит себя на том, что больше не хочет ни командовать, ни сопротивляться, ни предвосхищать. Только ждать. И с каждым движением он подтверждает: да, именно так, именно здесь — её правда. Но ей придётся. Нельзя отказаться от позиции, которая намертво въелась в кожу.

Он ласкает шею, потом спускается к груди и задерживается там дольше, чем можно выдержать. Кикимора впервые за долгие годы позволяет себе не играть, а просто быть. Не холодной, не остроумной, не опасной — только раскрытой и живой, как распустившийся бутон. Её трясёт не от холода — от того, как быстро исчезла привычная броня. Она горит изнутри, как лихорадочный лист, и каждое прикосновение — часть древнего ритуала. За каждым жестом — смысл. За каждым вздохом — обещание.

Его руки — горячие и тяжёлые, будто мёртвые. Когда он едва сжимает её шею, она чувствует в этом и осторожную жестокость, и безмятежную заботу. В ней просыпается тревожное, но сладкое желание раствориться в нём. И она понимает: то, что раньше казалось слабостью — теперь часть их общей игры, где она добровольно принимает поражение.

Он раздвигает её ноги шире, и Кикимора не отстраняется, а тянется к нему, будто боится, что он исчезнет. Он опускается на колени, и холодный воздух мгновенно сменяется жаром его рта. Впервые в жизни она не сдерживает стон — чужой, нехарактерный звук, одновременно яростно запретный и до безумия родной.

Каждое его прикосновение — как выверенное слово в их немой беседе. Она пытается вспомнить, смотрел ли кто-нибудь ещё на неё так — снизу вверх, с такой жадностью. Не находит ответа. Он поднимает голову, ловит её взгляд — и в этом коротком мгновении между ними возникает всё: признание, власть, неотвратимость. Она отступает, упирается спиной — в камень или в стену, теряет себя и вновь находит. Память о прошлой жизни тает в его руке.

— Блять… — шепчет Кикимора на выдохе, полуприкрытым взглядом вглядываясь в его лицо — Не останавливайся.

Её пальцы скользят в его волосы — не как приказ, а как отчаянный акт доверия. Она хочет быть съеденной, растворённой, гореть дотла, чтобы не осталось ни осколка прежней себя. Он не дразнит её без нужды, не растягивает томление ради игры: всё, что он делает — на грани между милосердием и жестокостью. Именно это кажется ей настоящим — не маской, не подделкой, а сутью. Но Кики всё равно тянет его ближе, тонкими пальцами в ещё влажных кудрях, буквально заставляет продолжать, сдвигая бёдра. Кожа её ног мягкая, упирается в плечо, в щёку, не даёт отодвинуться. Жаждет. В какой-то момент её терпение лопается: ещё одно лениво-провоцирующее прикосновение обжигает низ живота — и Кикимора, вместо того чтобы отдаться до конца, резко толкает его вперёд, второй рукой впиваясь ногтями в плечо. Контролируя. Кажется, борьба между ними не закончится никогда. Даже сейчас.

Отредактировано Kikimora (26.07.2025 17:14:12)

Она царапается — вглубь, будто ищет в нём трещину. Ногтями — по налитым мышцам плеч, коленями — в бок, а взглядом — туда, где вот-вот у него сорвётся голос. Всё, что было между ними до этого, — лишь прелюдия, томное «если», игра теней и обещаний. А теперь оно трещит, ломается, впивается в кожу, оставляя горький привкус нетерпения. Её пальцы следуют по дуге плеч, вычерчивая на коже острые, почти математические линии — при каждом нажатии будто оставляя под кожей сполохи огня. Колени врезаются с умыслом, на грани боли, и каждый её рывок отдаётся в нём не страданием — электричеством, коротким замыканием между рёбрами. Она ловит его взгляд — остро, цепко, будто в нём спрятан исход всей сцены: удовольствие, ярость, уязвимость — что бы там ни мелькнуло, она впитывает это в себя. Важнее, чем когда-либо, пусть и на одно-единственное мгновение в целой вечности.

Команда — как щелчок плети: «Иди сюда». И она идёт — не из подчинения, а по собственному желанию. Близко. Всередину. Стать той, кого нельзя отпустить ни на миг. Её ладонь скользит по загривку, ногти царапают затылок, пока он прижимает её к себе, поднимает на весу, словно ураган подхватывает искру. Беззвучный смех обрушивается на его щёку, когда они спотыкаются о край дивана. Кики с трудом, но всё же находит точку опоры, как всегда подстраивается под ситуацию, стоит ей только случиться — сгибается, напрягает тело достаточно, чтобы не закончить сцену комично — скатиться на пол.

Пауза. Полутёмная комната, где обнажённый световой клин лампы разрезает влажный воздух. Их дыхание сливается в единый ритм — обычай, древний, как сама страсть. А затем — возобновление: жаркое, жадное, с отдачей без остатка.

Он входит в неё резко, и её дыхание рвётся, словно тонкая ткань под когтями. Хрупкое и сбивчивое — не от боли (её она научилась скрывать за улыбкой), а от того, как просто он врывается в каждую клетку её тела. Как будто это не она его призвала, как будто она и не мечтала об этом моменте. И всё же она жмурится, раскрываясь теплом, утопая в тяжести его прикосновений — пока он стирает в ней всё лишнее. Снаружи ветер барахтается за окном, теряет голос, и в этой тишине слышно лишь скрип старого каркаса дивана, давлением на твёрдую спинку, шорох воздуха между их губами и её приглушённые стоны.

Её руки вцепляются в его плечи, цепляясь за кожу, как за невидимый берег. Вроде бы это не она сверху, а он до сих пор держит её — и в этом ускользающем ощущении есть капля правды. Он всё ещё ведёт игру: дёргает, подталкивает снизу, задаёт темп, разрывая её границы одним прикосновением, одним горячим толчком. И всё же… всё же…

Кикимора открывает глаза: в них нет и тени покорности — только жидкое золото желания, густое и тяжёлое, словно мёд, что стекает вниз по стенкам глиняной чаши. Ни благодарности, ни мира — одно лишь обещание: за каждый треснувший вздох, за каждую вспышку безумия, за каждое сладкое падение он заплатит сполна. Она наклоняется вперёд, тело наливается тяжестью, бёдра ритмично ходят сами, не дожидаясь сигнала. С каждым толчком она забирает своё: каждый прикушенный стон, каплю пота на его виске, каждый сползший вниз жест. Не торопясь — вдумчиво, глубоко, с вызовом и нажимом. Её тёмные пряди прилипают к вискам, ключицам, к его лбу, но она не отводит их. Из-под чёлки, из-под ресниц пронзает его взгляд — в нём почти насмешка, почти благодарность, почти угроза. Она сжимается на нём, как капкан, поднимается и опускается, словно ветер в безоконной комнате. Слишком ритмично, чтобы быть случайным; слишком чувственно, чтобы быть просто проявлением силы.

Её взгляд цепкий, так смотрят на что-то непривычно красивое, неожиданное. Кикиморе не хватит слов, чтобы описать это чувство, искаженное похотью изображение чужого лица. Слишком желанное. Слишком красивое. Так быть не должно, но так будет. Сейчас. Всегда. Тенью в ямке ключицы, светом, скользнувшим по линии челюсти, еле заметной дрожью в пальцах, когда он дотрагивался до неё так, будто боялся забыть. Он был не идеален — но именно потому ей хотелось дойти до предела. Туда, где человек начинает теряться в звере. Туда, где уже не он — а только реакция. Трепет. Инстинкт.

Когда он, сбиваясь, пытается выдавить фразу, она лишь усмехается — беззвучно, сухо, тонкими губами, касаясь носом его лба:

— Если бы ты только знал... — голос её становится ласковым. — Ты бы ушёл, даже не переступив порог.

Мора запрокидывает голову и закусывает губу, когда входит до конца. В эту ночь она возьмёт всё. До последнего стона. До того, как он сам начнёт умолять.

Теперь же её руки сомкнулись у него на плечах — не столько для опоры, сколько чтобы уцепиться за его кожу. Никто из них не останется чистым: длинные полосы на коже затянутся быстрее, чем ей хотелось бы. Всем нам свойственно желать. Хотеть. Обладать.

Желание — это первый язык, на котором говорит даже самый немой, самый забытый зверь. Кикимора знала про желание всё. Она была им — сшита из чужих хотений, напитана мечтами тех, кто приходил к ней с пустыми руками, а уходил с историей на всю жизнь. Но сегодня всё было иначе: желание было её собственным, острым, как ножка у сломанной рюмки, и жажда была не в чужом, а в личном. Она хотела — не кем-то быть, а самой собой. Здесь, в этих руках, позади бархатного дивана, в полутемном свете, где даже тени терялись. Это хотение было таким сильным, что казалось, будто оно способно разорвать её изнутри — и только одно спасало: отдавать, делиться, выцарапывать из этого мира своё, оставляя на чужой коже отметины, будто подпись на акте вандализма.

С каждой секундой связь становилась грубее, требовательнее, и всё же казалось, что власть принадлежит не ей, а ему: его рука, поддерживающая её, сжимала кожу чуть сильнее, чем требовала необходимость, а левая — перехватывала, будто он опасался, что она вырвется и растворится в этом безумном ритме.

А потом — простое движение. Она тянется к себе, перекручивает ткань и стягивает с плеч кофту, сбрасывая её небрежно, как шкуру, ставшую лишней. Холодный воздух мгновенно покрывает кожу мурашками, но Кики этого будто не замечает. Она выгибается вперёд, подставляя себя под взгляд — и этим она наслаждается даже больше, чем самим процессом. Она смотрела на него строго, почти без улыбки, будто хотела понять — что он сделает с этой внезапно обнажившейся уязвимостью.

Она слышала его раньше, чем он успел что-либо сказать, как слышат в чаще зверя: разрозненный ритм дыхания, непослушный, подрагивающий на грани рёва; хруст заросших корней под сапогом; смещение ветра, лёгкое изменение давления в замкнутом пространстве гостиной, где не было ни места, ни права на бегство. Она улавливала его присутствие не ушами — кожей, телом, внутренней дрожью, странным ироничным предчувствием, что плоть предаст первой. Не столько ловила слова, сколько напряжение между ними: обрывки фраз, приказные интонации, которым он, даже не зная того, подпитывал её, а не себя. Каждый раз, когда он срывался — на рывок, на поцелуй, на попытку сломать — она позволяла. Или ей хотелось в это верить. До какого-то момента точно. Казалось, она давала согласие не только на лёгкий захват, но и на те моменты, когда он, сам не осознавая, переходил черту: смелость его касаний, жадный, нетерпеливый поиск уязвимости, мелкие издевательства, которыми он пытался сбить её с равновесия.

Позволяла, но не уступала. Это была их  игра, начавшаяся в тот самый миг, когда он осмелился остаться, когда его хрупкая уверенность в собственном "я" впервые столкнулась со стенками её пространства — не только буквального, но и магического, невидимого, того, что не требовало ни объяснений, ни просьб. Кикимора шумно вздохнула, почти жалобно, так непривычно для неё самой. Нет, его поцелуи были будто метки, зарубки на чужой коже, следы преступления, которым он хотел похвалиться. Тепло его пальцев, внезапно сжимающихся на горле или бедре, был всегда чуть сильнее, чем надо. Если он кусал, то не ради боли, но и ради удовольствия — это было нечто третье, неуловимое. Нездоровое. Всеобъемлющее. Иногда ей казалось — он пытается вытащить из неё какой-то секрет, давно похороненный внутри, и если будет стискивать крепче, то дойдёт до ядра, из которого всё только начнётся.

Иногда она думала: а что, если он и вправду найдёт? Обретёт то, что ищет. Для неё, или для самого себя - не до конца ясно. Но в такие моменты он вдруг делался особенно настойчивым, словно чувствовал её сомнения сквозь кожу, и тогда она позволяла ему чуть больше. Позволяла — но не уступала. Верила, что позволяла, надламываясь пополам.

Это было похоже на музыку, сыгранную в обратную сторону. Каждое движение — знакомое, но искажённое, тревожное, болезненно сладкое, будто кто-то пропускает их импровизацию через старую плёнку, где сцены склеены не по правилам и ритм то обгоняет, то сдерживает дыхание. Когда он начинал — всерьёз, не понарошку — его сильные, резкие толчки заставляли её тело изгибаться, искать в нём опору, прижиматься к нему ещё ближе, и всё же где-то внутри, под первой оболочкой, под влажной кожей и сведёнными бёдрами, — что-то в ней смеялось. Очень тонко, злобно, почти жалостливо, как смеются древние существа над попытками новеньких стать взрослыми. Её волосы, и без того чёрные, намокали ещё больше, прилипали к вискам, к щекам, к шее, на которой следы его рук и зубов оставались надолго. Она знала, что ему это нравилось — видеть, как синяк расползается под кожей, как её глаза темнеют до густого янтаря, когда боль становится особой валютой. Даже когда он останавливался — ненадолго, чтобы отдышаться, чтобы перевести дух, чтобы не дать себе сорваться совсем, — она не отводила взгляда. Весь этот спектакль был для него, но и для неё тоже. Она чувствовала его желание через ткань одежды, через вибрацию голоса, через мельчайшее дерганье уголков рта, когда он пытался скрыть, насколько ему это нужно.

Он навалился на неё, будто бы мир начал рушиться, и рушил её собой, всей массой, всем тем, что в нём копилось годами. Захлопнул, как дверцу — нет, даже не как дверцу, а как люк, проходящий вниз, в другое пространство, где не было ни названий, ни чётких ролей. Пальцы впивались в бедро — будто хотел разорвать её, вывернуть наизнанку, чтобы посмотреть, из чего она. Его хватка была груба, иногда почти жестока, но она различала в ней и замаскированный страх: вдруг что-то выскользнет, вдруг он не удержит, вдруг не сдержится. И Кикимора не сопротивлялась. Не потому, что не могла, а потому, что хотела посмотреть, как далеко он зайдёт.

…теперь же Кики лежала под ним, грудь вздымалась неровно, кожа блестела от пота и света, и где-то между толчками, между его рваными поцелуями и своими прикушенными стонами, Кикимора приоткрыла глаза — и увидела его. Того, кем он стал. Зверя, мужчину, пса с рваным дыханием и мокрыми локонами, будто выдранными из сражения. Он возвышался над ней, плечи расправлены, бедра вдавливаются в неё, мышцы играют под кожей — этот миг, вырезанный из какого-то древнего эпоса, где всё было просто: тело, сила, доминирование. И, быть может, в любой другой ситуации Кикимора стало бы страшно.

Всё это было — жаром, болью, сотрясением пространства. Жаром — потому что в комнате не было уже ни воздуха, ни прохлады, только разгорячённые дыхания и конденсат на стекле. Болью — потому что он не щадил ни себя, ни её, будто хотел вытравить из себя что-то, и вписать в память её. Сотрясением — потому что каждый его толчок отдавался в каждом суставе, в каждой кости, в каждой точке, где их тела прикасались друг к другу. Тело Кикиморы всё ещё необычайно хрупко, нервно подрагивающее от всевозможных ощущений, накопившихся где-то под кожей. Она словно тонула в  этих ощущениях: резкая усталость, от которой ломило суставы, сладкое послевкусие боли, будто бы специально, странный экзистенциальный восторг, который, по всем признакам, должен был бы принадлежать не ей, а ему, но теперь жил в ней и ни мысли не покидать. Сначала это были мелкие подергивания в мышцах, беззвучные вспышки — как если бы её только что выжали на грани: чуть сильнее, и нервные окончания запоют, чуть меньше, и наступит ледяное разочарование. Подрагивали пальцы на ступнях, дрожала кожа на плечах, и даже ресницы, казалось, вздрагивали отдельно от остального лица. Она пыталась замедлить дыхание, но оно всё равно выходило рваными, будто едва подчиняется ей самой; она позволяла векам опуститься, но копившееся внутри напряжение не уходило, только меняло форму. В ней было и сожаление, и нетерпеливая злость, и почти детское удивление: как долго ещё этот эффект будет держаться?

Когда он особенно зверел, её лицо становилось одновременно и жестче, и мягче. Жестче — потому что она знала, что именно этого он ждёт, мягче — потому что в такие минуты даже самой Кикиморе хотелось верить, что она не только призрак из старых сказок, а кто-то живой, настоящий, способный чувствовать что-то, кроме презрения. Она не позволяла себе плакать, но иногда сдерживала стоны, прикусывая губы до крови, чтобы не дать ему этой победы. Всё это было для него. Всё это — для неё. Иногда Мора ловила его взгляд и видела, что он ждёт именно этого — чтобы она сломалась, чтобы сдалась, чтобы стала хоть чуть-чуть слабее. Иногда — казалось, что он жаждет увидеть её в слезах, но никогда не мог получить этого полностью, и это сводило его с ума. Он хотел быть и палачом, и спасителем, а она — не позволяла ни того, ни другого до конца.

— С-с-с-ука… — выдохнула женщина сквозь сжатые зубы, единственный членораздельный звук в вакханалии сотни таких же. От того, как легко его злость и ярость превращались в нужду, как он, цепляясь за её бёдра, становился на мгновение слабее, чем сам бы себе позволил.  Кики отчего-то возлюбила этот момент, когда его сила переливалась в неё, перемешивалась с её собственной тёмной вязкостью, как если бы они оба на секунду переставали быть собой. Так странно.  Она знала: ему всегда надо больше. Не только тела — пространства, времени, эмоций, права забрать и унести с собой часть её. Многим казалось, что Кикимора умеет только брать, но она умела и отдавать. Просто не всем — и не сразу. Мора ощущала, как он сбивается с темпа, медлит на вдохе, а потом — будто без предупреждения — отступает чуть назад, удерживая её бёдра в своих ладонях так, что даже воздух между их телами становится электрическим. К этому моменту кожа на спине уже нестерпимо жгла, а на шее больше не осталось места для новых отметин, но именно эта пауза, короткая и острая, сделала её желание физически ощутимым — оно покалывало по внутренней поверхности бедра, скапливаясь. Нужно было оборвать эту нить, чтобы наконец ощутить что-то иное, но раз за разом призрачное ощущение ускользает. Предательски. Подло. У Кики забрали даже это.