Проливной октябрьский ливень отбивал дробь по стеклянной витрине лавки «Sonder in Briarwood», напевая свою мрачную балладу о том, как город смывает остатки надежды. Внутри, среди приторно-сладкого запаха роз и лилий, стояла Эвелин. Её руки, казалось, творили волшебство, раскладывая лепестки так, будто каждая роза шептала секрет, известный только ей. Или лгала. Цветы, как и люди, умели притворяться. Особенно здесь, в Фэйбл-Тауне, где сама реальность была обманом.

Дверь, пискнув, впустила не свежий воздух, а порцию осенней сырости и незваного гостя. Мужчина, от которого пахло дождем и чем-то неуловимо стальным, стоял на пороге. Лейтенант. Какое пафосное слово для человека, который выглядел так, будто только что вынырнул из городского стока. В одной руке у него был значок, в другой – невидимая корона вечного недовольства.

Эвелин невольно улыбнулась. Не теплой, не манящей улыбкой, а той, что могла бы служить обложкой для сборника самых едких эпиграмм. Что-то в этом Тине Стэдфасте, с его промозглой шерстью и физиономией человека, которого жизнь била почем зря, заставило её усталое сердце дрогнуть. Не от сочувствия, конечно, а от предвкушения хорошей пьесы. Или плохого анекдота. Зависит от того, как ляжет карта.

Лейтенант, явно считающий себя центром мироздания, продемонстрировал значок. Его движения были преувеличенно резкими, словно он отмахивался от невидимых мух или остатков совести.
Аспидная шевелюра, превращенная в «причёску ударной волной в Хиросиме», добавляла ему шарма обложки для нуарного детектива, где главный герой — неудачник, который все равно докопается до правды, но потом сам же о ней пожалеет.

Эвелин, прозвище которой могло бы быть «Мастер Игрок», уже примеряла на него роль жертвы. Или палача. Сказка еще не началась, но завязка уже обещала быть захватывающей. Её глаза, фиолетовые бездны, способные заглянуть в самые потаенные уголки чужой души, просветили его насквозь. Невезение? Нет, скорее, карма. Или, быть может, проклятие. Слишком уж много страданий в его оловянной душе, чтобы быть просто неудачником.

Она наблюдала за его проходом от двери к прилавку, за каждым его шагом, за каждым жестом, словно театральный критик, оценивающий игру бездарного актера. Или гениального. Она ещё не решила.

Когда на прилавок лёг тот самый прозрачный пакет, Эвелин едва удержалась от смешка. От этой вещицы так и веяло запахом чужой глупости и нерасторопности. Теннисисты. На тридцатисантиметровом поле. И человек, лишенный «определённого органа». Классика жанра. Колбаса на носу, только в новом, более мерзком обличии.

— Что ж, лейтенант, — её голос был низким, обволакивающим, как табачный дым в темном баре, — похоже, судьба вновь решила сыграть со мной в бинго. И, судя по вашему выражению лица, я выигрываю главный приз — возможность выслушать очередную историю о человеческой глупости, обернутой в магическую пыль.

Она наклонила голову, позволяя серебристым прядям волос упасть на плечо. В этом жесте было столько изящества, столько вызова, что даже промозглость лейтенанта казалась частью продуманной декорации.

— Признаки «репродуктивного тщеславия», говорите? — в её голосе заиграла ирония, словно она дегустировала самое горькое вино.

— О, этот город полон мужчин, страдающих подобным недугом, мистер Стэдфаст. Каждый второй пытается доказать миру нечто, что давно потерял или никогда не имел. Я, к слову, продаю цветы. Красивые, живые цветы. Они не требуют доказательств своего величия, не так ли? Просто цветут. В отличие от некоторых, — на мгновение задержав взгляд на его фигуре, словно пытаясь разглядеть сквозь ткань его истинную природу. — Или от того, что там внутри.

Её фиолетовые глаза излучали холодный свет, словно она видела сквозь него, сквозь его промокшую куртку, сквозь его усталость. Она не признавалась, не отрицала. Она просто переводила разговор в плоскость вечной философии, где правда растворялась в потоке сарказма, как сахар в крепком кофе.

— Одиннадцатое ноября, говорите? — Эвелин легко коснулась подбородка, делая вид, что вспоминает. На самом деле, она прекрасно помнила каждый свой день. Особенно те, что были заняты «улучшением настроения» для сказочного сообщества. Но об этом, разумеется, ни слова. — О, в тот вечер у меня была встреча. Очень важная. С... тишиной. И, возможно, с парой десятков роз, которые никак не хотели цвести так, как мне того хотелось. Вы же знаете, цветы, они такие. У них свой характер. Порой гораздо более покладистый, чем у некоторых людей, но порой и вовсе капризный. Заставить их цвести, когда они не хотят – это, знаете ли, задача, достойная Геракла. Или, по крайней мере, садовника с отличной выдержкой и парой лишних тысяч в кармане.

Она улыбнулась, и эта улыбка была как вспышка молнии в ночи – короткая, ослепляющая и опасная.

— Вызов в участок, говорите? — она оперлась на прилавок, склонившись чуть ближе. — Лейтенант, вы действительно думаете, что я боюсь официозной бумажки? Я, которая каждый день имеет дело с причудами природы и... кхм... человеческой души? Если вы хотите «посекретничать», как вы выразились, то это будет не в участке. И не под проливным дождём. У меня есть превосходный чай, — она сделала паузу, оценивая его реакцию, — но он только для тех, кто умеет ценить искусство разговора, а не протокольную сухость. И уж тем более не для тех, кто пытается меня «расколдовать».

В её голосе звучало лёгкое презрение. Расколдовать? Он, видимо, считал её очередной наивной феей из книжки для детей.

Эвелин знала, что он ищет. Искал исполнителя желаний, того, кто, возможно, из глупости или из злобы, испортил чужую жизнь. Она была такой исполнительницей. Но её дар не был простым волшебством; это было проклятие, которое заставляло её быть лишь зеркалом, отражающим уродство чужих желаний. И она была слишком умна, чтобы признаться в этом человеку, который, судя по всему, верил в мир, где проблемы решаются протоколом и допросами.

Её глаза скользнули по его лицу, отмечая каждую деталь: усталость, скрытую боль, едва заметную дрожь в руке. Он был из тех, кто сражался с ветряными мельницами, не понимая, что самая страшная битва – внутри себя.

— «Гулять любите»? — она повторила его вопрос, словно смакуя его нелепость. — Лейтенант, единственное, что я люблю по-настоящему, это тишину. И цветы. Они никогда не просят меня о чём-то нелепом. А административная ответственность? — она тихонько рассмеялась, звук был похож на хруст льда. — Это, конечно, забавно. Но гораздо забавнее будет, если вы, кхм, будете продолжать искать того, кто исполнит вам ваше собственное желание. Возможно, о том, чтобы вы перестали быть таким... лейтенантом.

Она сделала шаг назад, к прилавку, и начала перебирать свежие бутоны, её тонкие пальцы порхали над лепестками. В этом жесте было столько небрежности, столько скрытой силы, что она могла бы быть самим олицетворением тайны. Дождь за окном усилился, словно сама природа пыталась заглушить эту странную беседу.

Эвелин не собиралась признаваться. Никогда. Это была её игра, её правила, её выживание. Она видела, как люди и сказочные существа ломались под давлением, как они сдавались своим желаниям, своим страхам. Она же была другой. Она была феей, которая научилась не только исполнять желания, но и выживать в мире, где любое волшебство рано или поздно оборачивалось болью. И этот лейтенант, со своей оловянной душой и набором протоколов, был лишь ещё одним звеном в этой бесконечной цепи. Ещё одной шуткой судьбы.

Если бы в этой сцене был саундтрек — играл бы орган. Старый, дребезжащий, как умирающий крысолов. И, вероятно, немного джаза. Того самого, пыльного, когда саксофон звучит так, будто душа блюзмена, прожившая три войны и четыре неудачных брака, решила всё-таки вернуться за своими ключами.

Но вместо органа — дождь. И вместо джаза — он.

Он, этот... — здесь Эвелин не нашла бы точного слова, но если бы нашла, оно наверняка имело бы три значения, одно неприличное, одно медицинское, и третье — строго философское, которое не произносят вслух при дневном свете. Даже феям.

Солдатика она заметила сразу. Типичная реакция: сначала — звук. Громкий. Как падение метеорита в керамическую лавку. Потом — образ: он как реклама сигарет в аду. Все признаки налицо: хриплый голос, который лучше было бы продавать в аптеке под рецептом; лицо с чертами и шрамами, будто Бог лепил его в нетрезвом состоянии, а потом махнул рукой и решил, что так даже интересней.

И вот теперь он стоял, мокрый, как проклятие, с видом человека, который потерял веру в человечество ещё до того, как стал его частью. И произносил фразы, от которых умирают кактусы. Ироничные, с привкусом табака, усталости и, возможно, еле заметного одиночества.

Эвелин смотрела на него, как смотрят на плохую рецензию в хорошем журнале: с раздражением, любопытством и лёгким, почти сладким подозрением, что в этом есть правда.

— Атлант, — пробормотала она, не столько в ответ, сколько на тему. — Парень, которому подарили всю тяжесть мира, потому что никто не спросил, хочет ли он её.

В её голосе — как всегда — было полторы капли шутки, три ложки яда и целая бутылка винтажного равнодушия. Но где-то в самой глубине, в том месте, где феи прячут свои трещины, она ощущала что-то едкое и — хуже всего — знакомое.

Он был... не в порядке.

Не в порядке, как забытая винотека в подвале сгоревшего театра. Не в порядке, как проклятие, наложенное из вежливости. И — чёрт побери — именно это начинало её интересовать.

Не его пальцы (хотя, признаться, были руки у него неплохие: в другом мире ими бы писали симфонии или душили королей), не глаза (сколько там было? два? казалось, больше), и даже не голос (если бы им читали ночные сказки, дети бы выросли с осознанием, что добро — штука условная).

Нет. Её цепляло то, как он двигался — будто всё вокруг его не касалось, но всё равно било по лицу. Манера говорить, словно каждое слово — компромисс между тем, что он хотел бы сказать, и тем, что его заставили выучить в полицейской академии под дулами святых.

Эвелин шагнула вглубь лавки. Тишина после его бархатно-угольного монолога казалась почти кощунственной.

— Чай? — переспросила она, с лёгкой усмешкой, в которой пряталась вся её древняя усталость и пара острых зубов. — Вы действительно умеете завари(ва)ть. Только не уверена, что речь о напитках.

Где-то под потолком зашуршали травы, завешанные вверх тормашками. Запах лаванды смешался с геранью и пеплом. Он сыпал из карманов, как проклятие из дырявого мешка. А может, как дурацкие подарки, которые оставляют на подоконниках феи — лишь бы ты не понял, радуешься ты им или бежишь от них.

Она склонилась чуть ближе. Чисто из вежливости, конечно. Вежливость — вещь удобная. За её спиной можно спрятать всё: и интерес, и желание, и немного сочувствия, от которого с утра будет тошнить.

— Мужчин в городе действительно полно, — эхом, как старая песня. — Вот только мужчины — как обувь. Много, пестро, почти всё жмёт. А подходящие — слишком быстро рвутся или уходят в моду у других.

Взгляд её был, как запечённый лёд: не горячий, не холодный, а третий, самый опасный вариант — тот, от которого начинают дышать не тем ритмом. Эвелин изучала его, не столько глазами, сколько чутьём, тем самым шестым, что оттачивается у сказочных существ вместо совести.

У него не было рога, копыт, крыльев — и всё же он казался ей мифом. Древним, но позабытым. Таким, который записан в нижней строчке страниц, между строк: «Остерегайся тех, кто смеётся, когда тонет».

Он не смеялся. Но тонул — иронично.

— Что ж, — сказала Эвелин, скрестив руки, как королева на фреске времён, когда фрески ещё писали кровью. — Если вы пришли искать преступление, вы его нашли. Вот только не уверена, что в том виде, в каком ожидали.

Пауза. Улыбка. Легкая, как нож в подушке.

— Я — преступление, лейтенант. Замаскированное под открытку. Или открытку, замаскированную под преступление. Зависит от того, с какой стороны смотреть.

Она шагнула ближе. Расстояние — уже не междометие, а обещание. Не прикосновение, но намёк. И в этом была вся её натура: не давать, а дразнить; не лгать, а оставлять пространство для домыслов.

Интерес к нему родился не в теле. Он зашевелился где-то глубже, там, где раньше была наивность. Он был, как слово в старой песне, которое всегда пропускаешь, но потом вдруг слышишь — и уже не можешь забыть.

Солдатики не должны быть интересны. Они — для игры. Для приказов. Для того, чтобы сгинуть в чужих войнах. Но этот был… треснут. И в эту трещину лился свет. Скверный, серый свет разбитого неба. Но всё же свет.

Эвелин села за стойку, вытянув руку к медному чайнику.

— К чаю предпочитаете мёд, яд или конфискат?

Сарказм — её броня. Он был вечным. Как декаданс. Как проклятия. Как... интерес.

Эвелин не отдёрнула руку. Не сразу. Да и не в том была суть — не в жесте, не в касании, не в том, как он провёл её ладонью по своим мокрым, солёным от дождя волосам, будто искал благословение в теле, где давно уж не водилось ни веры, ни света.

Он был неуместен. Безнадёжно, вызывающе неуместен — как крик в музее, как романтическая ария на похоронах, как откровенность в доме, где желания заворачивают в вощёную бумагу и продают на развес. И всё же — Эвелин позволила. Не потому, что хотела.  А потому что в ней было это древнее качество, которое мужчины ошибочно называют «женским»: способность смотреть на разрушение как на искусство.

Его пальцы были горячими. И это бесило.

Горячими — несмотря на сырость. Несмотря на то, что с улицы он принёс с собой не просто воду, а запахи — мокрого металла, дешёвого кофе и чего-то ещё… чего-то его. Непереводимого на язык ингредиентов. Пах он, как ошибка. Но такая, которую хочется повторить, чтобы понять, почему в первый раз она была такой сладкой.

Он сказал — «влюбился».

И в ней что-то заскрипело. Не треснуло, нет. Она была куда прочнее. Но скрип — он как трещина по фарфору: ещё не беда, но ты уже не пьёшь из этой чашки с прежней лёгкостью.

Влюбился. Вот так. На полном серьёзе. Или нет — на том самом полусерьёзе, которое смертельно опасно. Потому что шутка, за которой никто не смеётся — это уже молитва.

Она наблюдала за ним, как смотрят на уличного фокусника: восхищённо, но с подозрением. Потому что знает — всё не по-настоящему. Потому что руки слишком ловкие, а глаза — слишком честные. А честность — это самое лучшее прикрытие для лжи.

Когда он положил на прилавок бумажку — адрес, имя, всё чин по чину, как будто они действительно жили в мире, где законы ещё что-то значат, — она почувствовала, как по её губам ползёт улыбка. Не та, что красивая, кукольная. А та, что колет изнутри: неровная, колючая, почти болезненная.

Какой правильный мальчик. Какая восхитительно глупая попытка спрятаться за протоколом от самого себя.

Он ушёл в ровный тон, начал выговаривать фразы, словно это кто-то другой, чужим голосом. Он выпрямился, освободил её ладонь — аккуратно, почти трепетно, будто возвращал что-то украденное. Бумажка лежала на стойке, как непрошеный финал любовного письма.

И вот тогда, только тогда, Эвелин поняла: он действительно не играет. Он не флиртует. Не ищет способ втереться в доверие. Не проверяет её на прочность. Он просто — не знает, что делать. Не с ней. С собой. А это, как ни странно, было даже опаснее.

Она стояла молча. Рука — свободная, но не отрешённая. Внутри — странное чувство: смесь раздражения, жалости и чего-то ещё. Почти нежности. Почти — если бы она позволила себе такое слово. Почти — если бы в ней не было всей этой пыли веков, трав, заклятий, потёртых книг и старых обещаний, которые учат: если хочешь выжить — не верь тем, кто говорит “влюбился” в первый же час.

Эвелин дотронулась до чайника — наконец, машинально. И это касание было куда холоднее, чем предыдущее, живое, человеческое. Гладкий металл под её пальцами не требовал ответа. Не делал признаний. Не ставил на кон ни жизнь, ни честь. Просто ждал, пока его разогреют. Вот почему она предпочитала чайникам мужчин.

А он что? Он ждёт. Конечно. Смотрит, как будто всё ещё на допросе. Только теперь он сам себе следователь, обвиняемый и присяжные. Глупец. Храбрый глупец.

Она повернула голову в сторону, не глядя прямо на него — потому что сейчас было бы слишком. Для него. Для неё. Для чего-то, что начинало шевелиться между ними.

— С мёдом, — сказала она негромко. И тут же пожалела об интонации. Слишком мягко. Слишком... разрешающе.

Но ничего не поделаешь: Эвелин была не просто ведьмой, не просто феей, не просто женщиной, которая умела видеть насквозь. Она была — уставшей. А усталость порой делает доброту такой же естественной, как жестокость.

Она наклонилась, достала баночку — стеклянную, мутную, в ней мёд был как янтарь после пожара. И поставила перед ним. Без церемоний. Без слов. Как доказательство: я тебя услышала. Я ничего не обещаю. Но ты можешь остаться.

Потом Эвелин подняла глаза. Взгляд её был, как омут: красивый, опасный и без дна. И если он в него прыгнет — назад не будет. Ни по протоколу. Ни по совести. Ни по бумажке.

Она не улыбнулась. Только чуть склонила голову, будто рассматривала его под новым углом. Как вопрос. Как вызов. Как приглашение в ад — с чаем, мёдом и чем-то, чего даже феи не произносят вслух.

Отредактировано Fairy (04.08.2025 15:04:37)

Она наблюдала за его метаморфозой с отстранённостью энтомолога, изучающего предсмертные конвульсии диковинного жука. Вот румянец, расползающийся по его лицу не как смущение, а как симптом редкой лихорадки. Вот узел галстука, ослабленный жестом человека, который пытается дать своей душе глоток воздуха, прежде чем она окончательно задохнётся в теле. Закатанные рукава. Усмешка, кривая, как надгробие самоубийцы. Всё это было не флиртом. Это был сбой системы. Декомпенсация. Он рассыпался прямо здесь, на её кафельном полу, среди запахов торфа и увядающих грёз, и это было почти красиво в своём уродстве.

Затем он двинулся. Нарушил неписаный договор о пространстве, заключённый между хищником и жертвой — хотя кто из них кем был, оставалось открытым вопросом. Его шаги за её спиной прозвучали не как угроза, а как неминуемость. Как ход часов в доме, где только что кто-то умер. Он был близко. Слишком близко. Воздух будто сжался, полон невидимых токов, что царапали кожу изнутри.

Шуршание упаковки влажной салфетки — какой абсурдный, какой трогательно-человеческий звук в этот момент. Он пытался навести порядок, соблюсти ритуал чистоты, в то время как весь его внутренний мир горел синим пламенем.

Лёгкое касание его торса к её спине было похоже на разряд статического электричества. Короткий, неприятный укол реальности в её тщательно выстроенном коконе безразличия. Она не дышала. Не потому что боялась, а потому что не хотела вдыхать его хаос. Не хотела, чтобы он осел в её лёгких, как споры ядовитого гриба. Она знала, что дары фей опасны. Но никто не предупреждал об опасности чужой, неприкрытой, отчаянной человечности.

И когда она уже решила, что пьеса достигла своего фарсового апогея, он открыл рот.

«Послушай-ка».

Трижды. Словно заевшая пластинка, проигрывающая одну и ту же царапину в мелодии. Каждое слово повисало в воздухе, как капля яда, готовая сорваться. Тишина между ними была плотной, осязаемой. И в этой тишине Эвелин услышала не его голос, а крик его заблудившейся логики. А потом он задал вопрос.

«..проголосовала за Рейгана?»

Если бы в этот момент в её лавку врезался метеорит из замороженного шампанского, Эвелин удивилась бы меньше. Вопрос был настолько абсурдным, настолько вырванным из контекста реальности, времени и здравого смысла, что на долю секунды её отлаженный годами цинизм дал сбой. Система зависла. Рейган? От существа, которое выглядело так, будто лично штурмовало Бастилию?

Это было не просто глупо. Это было гениально в своей глупости. Это был ход, который невозможно было просчитать. Он не пытался её обмануть, не пытался надавить. Он просто сорвал стоп-кран посреди их нуарного диалога и спросил о погоде на Марсе. И в этот самый миг Эвелин поняла — он не был угрозой в привычном смысле. Он был сбившимся с курса снарядом, летящим неведомо куда, но точно слишком близко.

Она не успела ответить. Не успела даже сформировать саркастическую остроту, которая уже рождалась на кончике её языка.

Его рука в её волосах была не нежной. Она была требовательной. Жест собственника, захватывающего новую, непокорную территорию. Он опрокинул её голову, обнажая шею, самое уязвимое место, которое она всегда прятала за высокими воротниками и слоями сарказма. Она увидела потолок своей лавки под совершенно новым углом — паутина в углу показалась ей созвездием в чужой, враждебной галактике.

А потом было касание его языка.

Широкое, влажное, медленное. Движение, полное не страсти, а отчаяния. Он не целовал. Он пробовал её на вкус, как дикий зверь пробует воду из незнакомого источника. Он ставил клеймо. Подписывал невидимый контракт своим теплом, своей слюной. Это было нарушением всех границ, вторжением, на которое она не давала согласия.

Внутри неё что-то шевельнулось. Не желание. Не страх. Нечто иное. Механизм, покрытый пылью веков, лениво скрипнул. В воздухе повисли электрическая свежесть, петрикор и сдавленный ужас.  Это был тонкий, едва уловимый аромат её проклятия — готового сорваться с цепи желания. Её скрытые под одеждой крылья отозвались зудом, фантомным трепетом, желанием расправиться и осыпать это жалкое, трогательное существо радужной пылью забвения. Она могла бы дать ему всё, о чём он даже не смел мечтать. Могла бы превратить его жизнь в сияющий кошмар одним небрежным кивком.

Он своей нелепой, хаотичной энергией пробуждал её собственную. Он был спичкой, поднесённой к фитилю. Ещё мгновение, и она предложит ему сделку. И он, в своём нынешнем состоянии, согласится. А Эвелин слишком устала от трагедий с предсказуемым финалом.

Единственный способ потушить пожар — это встречный пал. Единственный способ усмирить хаос — ответить на него ещё большим хаосом, но уже своим, контролируемым.

Одним плавным, змеиным движением она развернулась на стуле, перехватывая инициативу. Его рука всё ещё была в её волосах, но теперь это не имело значения. Она сама подалась вперед, впиваясь пальцами в грубую ткань его рубашки.

Это не был ответный жест. Это был удар. Поцелуй был холодным, как лёд из её вен, и острым, как осколок разбитого зеркала. Она не вкладывала в него ни капли нежности. Только безмолвное послание: «Ты играешь не в своей лиге, солдатик». Она целовала его так, чтобы он захлебнулся, чтобы его мозг коротнуло от переизбытка информации, чтобы единственным его желанием стало — сбежать.

Она разорвала поцелуй так же резко, как и начала. Отстранилась.

— Я всегда голосую за победителей, лейтенант, — её голос был тихим, почти шёпотом, но каждое слово било, как молот по наковальне. Она взяла со стойки баночку с мёдом, которую он так и не тронул, и вложила ему в руку, смыкая его пальцы вокруг холодного стекла. — А теперь идите. Ваше расследование на сегодня окончено. И моё терпение — тоже.

Отредактировано Fairy (04.08.2025 19:23:18)