lies of tales |
Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.
Вы здесь » lies of tales » Прошлое » Я лью кровь на тебя // 03.04.1993
Я ЛЬЮ КРОВЬ НА ТЕБЯ // Это новый виток, а коль новый, раз так
Ms. Swan , Hunterзакрыт
ДАТА: 03.04.1993
ВРЕМЯ СУТОК: поздний вечер
ПОГОДА: дождливая
ЛОКАЦИЯ: ателье «The Eleventh Shirt»Звук выстрела, льется кровь, теряется жизнь. Ноги ведут его сами, пачкает кровь простака элитную дверь. Кто же зашьет рану лучше, чем ательер?
Отредактировано Hunter (03.04.2026 19:09:06)
Вечер в Фэйбл-тауне выдался тяжелым и водянистым. Крупные капли дождя настойчиво барабанили по широкому подоконнику ателье, сливаясь в единый гул с шумом редких машин, проезжавших по лужам индустриального района. Рабочее время давно закончилось, но окна на втором этаже старого кирпичного здания продолжали гореть теплым, желтоватым светом. Для Элизабет Свон наступил тот особенный час, когда город замирал, и грань между реальностью и сказкой становилась совсем тонкой. Она не спешила гасить лампы — за сто с лишним лет в этом месте хозяйка мастерской так и не научилась быть нормальным человеком, который ложится спать по расписанию.
Эли стояла у окна, прижимая трубку телефона к уху плечом. Её лицо, обычно безмятежное, сейчас едва заметно напряглось. Тонкие пальцы в шелковых перчатках медленно, почти гипнотически скользили по холодному дереву. Это было её привычкой — нащупывать опору, когда внутри закипало бесцветное раздражение. Собеседник на другом конце провода — внук старого поставщика — в очередной раз рассыпался в оправданиях, и женщина чувствовала, как терпение истончается, подобно старой нити.
— Я надеюсь, вы понимаете, какими будут последствия, если вы позволите себе задержать поставку и я не получу ткани в срок? — произнесла она, и этот голос прозвучал в полумраке неожиданно весомо.
Из-за редкого использования связки сохранили мягкую, естественную хрипотцу. Это не было похоже на хрип больного человека; скорее, тембр напоминал шелест сухой лаванды или интимный шепот, которым делятся только самыми сокровенными секретами.
— Вы явно не берете во внимание стабильную прибыль, которую моё ателье приносит вашей семье. Как и тот факт, что я легко могу найти вам замену, — продолжала Элиза. Теперь её тон стал еще тише, в нем проступил металлический призвук — резкий и точный, как звук иглы, с силой входящей в плотное сукно.
Мисс Свон чувствовала, как внутри закипает колючее недовольство, и Обет тишины уже готов был окончательно сомкнуть её губы, превращая гнев в тяжелое, каменное молчание. Не желая давать волю эмоциям и окончательно терять возможность говорить в этом бесполезном споре, она поспешила прервать затянувшийся поток чужих извинений. Ей не хотелось тратить на этого человека ни секунды лишнего времени, ни единого вдоха, который в нынешних обстоятельствах ценился дороже золота.
— Я в последний раз терплю подобное отношение. Если это повторится, наше сотрудничество закончится в ту же секунду. Доброй ночи. Надеюсь, вы меня услышали.
Она перехватила телефон ловкими пальцами и нажала на отбой. Экран мигнул и погас, оставив владелицу в относительной тишине, нарушаемой лишь шипением дождя за стеклом. Эли никогда не бросала слов на ветер — каждое её предупреждение было таким же прочным, как швы на её изделиях.
Тяжело выдохнув, Элизабет отложила аппарат в сторону. В мастерской пахло воском для нитей и озоном, которым тянуло из приоткрытой форточки. Наконец она позволила себе расслабить плечи. Официальная часть дня была завершена, и теперь, в этой дождливой изоляции, можно было заняться тем, ради чего швея действительно бодрствовала — своим собственным, бесконечным и невозможным трудом. Она направилась к плитке, чтобы заварить ритуальный горький кофе, чувствуя, как вечер медленно затягивает её в свои сети, обещая долгие часы наедине с иглами и тишиной.
Элиза медленно коснулась сенсорной панели, и маленькая индукционная плита отозвалась едва слышным высокочастотным гулом. Женщина наполнила медную турку водой из бутылки, стараясь не расплескать ни капли: внутри уже ждал мелко смолотый кофе, темный и ароматный. Плита стояла в углу ателье уже много лет, став полноправной частью интерьера, но за всё это время на ней не приготовили ничего, кроме этого напитка. Эли заваривала его так крепко, что он казался густым и тягучим, словно деготь, — только такая горечь могла вернуть ей ясность мыслей после изматывающего дня.
Пока вода в турке постепенно нагревалась, наполняя комнату плотным, согревающим ароматом обжаренных зерен, мисс Свон отошла к массивному рабочему столу. Среди катушек ниток и эскизов здесь притаился современный ноутбук — странный, но необходимый гость из внешнего мира. Пара негромких щелчков мыши, и на экране обновилась страница почтового ящика. Придерживая полы мягкого кардигана, она принялась быстро просматривать входящие письма, время от времени бросая взгляд на плиту, чтобы не упустить момент, когда кофейная пенка начнет подниматься к краям меди.
Каждый раз, сталкиваясь с миром технологий, Элизабет испытывала невольное удивление. Ей, прожившей десятилетия в эпохи, когда письма шли неделями, современность казалась настоящим даром. Интернет и внезапная любовь людей — да и самих сказок — к текстовым сообщениям сделали её жизнь почти комфортной. Общаться вживую, тратя драгоценный воздух на слова, было для неё утомительным испытанием, похожим на ходьбу по тонкому льду. Переписка же позволяла сохранять дистанцию, скрывать паузы и не нарушать тишину, которая стала её единственным верным спутником. В свете монитора лицо казалось бледным и сосредоточенным, а в глазах отражались бегущие строки — заказы, уточнения, вежливые отказы. Здесь, в цифровом пространстве, Эли могла быть кем угодно, не выдавая своей истинной природы и не опасаясь, что её голос снова сорвется на холодный металлический шепот.
Закончив с цифровой рутиной, швея вернулась к плите как раз вовремя: темная кофейная пенка начала лениво подниматься к краям медного горлышка. В этой точности не было чуда — за десятилетия женщина выучила ритм нагрева воды до секунды. Её движения оставались неспешными и уверенными, лишенными суеты. Она сняла турку с огня, дала напитку успокоиться и осесть, а затем вернула на горячую поверхность, повторяя этот ритуал несколько раз, чтобы вкус раскрылся полностью, стал глубоким и честным.
Густая черная жидкость наполнила старую кружку — простую, гладкую, лишенную каких-либо узоров. Эта вещь казалась полной противоположностью своей обладательнице, склонной к изысканным деталям, но именно в этой аскетичности Элиза находила покой. Сейчас, когда парадное платье сменилось мягкими кашемировыми брюками песочного цвета и безразмерным кардиганом, сама Эли выглядела непривычно домашней, почти беззащитной в своей расслабленности.
Сделав первый глоток, она почувствовала, как терпкое тепло разливается по телу, возвращая мыслям былую остроту. Горький, сильный вкус наполнил рот, не обещая ни капли сладости — женщина любила эту честность в вещах. Тихий шорох подошв её пушистых тапочек по паркету почти сливался с шумом дождя за окном, когда мисс Свон подошла к проигрывателю. Это была еще одна роскошь, которую она позволяла себе по вечерам. Опустив иглу на винил, Элизабет замерла на мгновение: из динамиков полились приглушенные звуки джаза. Хрипловатый саксофон и мягкое фортепиано создали вокруг неё плотный, обволакивающий кокон, окончательно отсекая шум дневной суеты и тревожные мысли о поставщиках.
Вечер казался почти идеальным. Элиза медленно, едва заметно пританцовывала с кружкой в руках, наслаждаясь моментом редкой гармонии. В эти минуты она выглядела просто женщиной, умеющей находить удовольствие в мелочах: в запахе хорошего кофе, в ритме музыки, в надежности стен своего убежища. Она и не подозревала, что эта тишина — лишь затишье перед бурей, и что совсем скоро её привычный мир будет нарушен чьим-то внезапным появлением.
Лишь одна деталь в мастерской выбивалась из этого уютного натюрморта — накрытый белым полотном стол в глубине комнаты, где ждала своего часа недошитая рубашка из крапивы. Но к ней Эли решит вернуться чуть позже. Сейчас её ждал другой, не менее важный заказ, требующий предельной концентрации и твердой руки, прежде чем она позволит себе полностью погрузиться в магию личного искупления.
Нужно было завершить важную работу для одного из высокопоставленных Хранителей — тяжелый парадный мундир из черного сукна, который должен был стать для владельца не просто одеждой, а защитой. Элизабет склонилась над столом, и её движения стали пугающе точными. Она работала над внутренней подкладкой, вшивая в неё едва заметную сеть из укрепляющих нитей. Каждый стежок сопровождался тихим, ритмичным шепотом металла о ткань. Когда игла входила в плотное сукно, Эли закрывала глаза, направляя свое Призвание в кончики пальцев. Она буквально чувствовала, как структура ткани уплотняется, обретая свойства, далекие от обычного текстиля. Последним штрихом была фиксация пуговиц — массивных, литых, с изображением герба города. Швея пришивала их восьмиобразным стежком, вплетая в узел намерение стойкости, пока мундир не начал казаться тяжелее и холоднее, чем был на самом деле. Отрезав нить коротким движением зубов, она провела ладонью по готовому плечу изделия. Заказ был исполнен безупречно.
Мисс Свон подхватила тяжелое готовое изделие и, перекинув его через сгиб локтя, уверенно прошла вглубь ателье, где в полумраке застыли безмолвные манекены. Выбрав тот, что больше всего подходил под суровые габариты заказчика, Элиза точным движением набросила мундир на плечи формы. Сукно отозвалось глухим, плотным шорохом, мгновенно заполнив пространство запахом новой шерсти и металлической прохлады пуговиц.
Она действовала неспешно, пуговица за пуговицей закрывая борт изделия. Обтянутые шелком ладони скользнули по ткани — женщина чувствовала её сопротивление и ту особенную, навязанную материалу жесткость, которую сама же в него вплела. Она разглаживала несуществующие складки, выверяя линию плеча до миллиметра, пока вещь не замерла на манекене, напоминая пустой доспех. Отступив на шаг, Эли окинула работу критическим взглядом. Она поправила один рукав, затем второй, придирчиво проверяя чистоту каждого шва.
Ей всегда казалось, что можно было сделать лучше. Элизабет была из тех мастеров, для кого совершенство — это не финал, а недостижимый горизонт. Однако условия заказов от Хранителей редко оставляли место для полета фантазии. Эту организацию интересовали не изящные изгибы кроя или декоративные канты, а исключительно функциональность и скрытые защитные свойства. Они предпочитали сухую практичность любым эстетическим изыскам, превращая это место в мастерскую по созданию магической брони. Это расстраивало. Даже внушительные суммы в чеках не могли унять нарастающее недовольство: швее казалось, что, потакая их требованиям, она постепенно предает саму суть своего искусства, заменяя красоту грубой силой.
Чтобы не давать волю ненужным эмоциям, Эли сделала еще один глоток уже чуть остывшего, терпкого кофе. В последний раз взглянув на безликую черную фигуру в центре комнаты, она оставила мундир в покое и отошла назад к окну. Там, за стеклом, Фэйбл-таун продолжал тонуть в бесконечном дожде. Внутренний гул помещения на мгновение заглушил её ропот, но ощущение того, что в этом вечере что-то идет не так, лишь усилилось. Женщина прислонилась лбом к прохладному стеклу, глядя на пустую улицу, и тишина в коридоре за дверью мастерской внезапно показалась ей слишком тяжелой, почти осязаемой. Элизабет еще не знала, что её идеальный вечер подошел к концу.
Что такое выходной, когда ты берешься за свое дело слишком серьезно, это просто звук, просто слово, день календаря, который тебя в общем то и не касается совсем. Он вызвался помочь с патрулированием улиц, став дополнительной парой глаз, радаром, что помог бы вычислить преступные намерения, спасти лишнюю душу, помочь избежать глупости. Во всяком случае так он думал, когда выходил из своей, а не патрульной машины, решив взять эту небольшую паузу в своей нудной и неинтересной для многих работе. И он мог заняться многим, стать успешным на разных поприщах, но всегда хотел быть полезным обществу, словно герой, что не думал о награде, рубил топором или стрелял из ружья в грозного волка, что пытался задрать бедовую красную шапку.
Сигарету зажимает в зубах, подкуривается и убирает пачку с зажигалкой в карман своего плаща. Мигает под фонарем освещающем тротуар эта красная точка, вьется дым, когда он задумчиво поднимает взгляд и не делает ничего, думая о чем-то своем. Стоила ли полезность того, чтобы выходить дополнительно, скользить по улицам города, темным и блестящим от дождя, что оставил везде свои следы, эти маленькие озера, что то тут то там раскинулись по всем дорогам и тротуарам. Капли барабанили по ткани плаща, желая, чтобы тот промок и пустил воду внутрь, чтобы смочить все, что осталось под, по не скрытым волосам, от чего те слиплись и липли к лицу. Его мало волновало, что вода стекает каплями по лицу, что волосы мешают ему смотреть нормально, дождь в целом ограничивал ему обзор, делая глаза почти бесполезным. Но он загонял дичь и не в такую погоду, никогда это не создавало проблем, все же, он не полагался только на свои глаза.
Капли продолжали свое падение с небес, не собираясь униматься. Они били по всему, что попадалось на пути, по зажатой в губах сигарете тоже. Одна и бумага мокнет где-то у фильтра, промокает и свернутый табак. Другая и гаснет эта красная точка под светом фонаря, вызывая ворчание своего владельца. Он ворчит и вздыхает, поднимая недокуренную сигарету к глазам. Осталась лишь чернота на бумаге и дымок, что еще вился, но уже исчезал, он отбрасывает прочь, уже готовый было забираться в машину, глупо было курить на воздухе, глупо было попусту тратить сигарету, вдыхая запах дождя, свежести, когда вся грязь оказалась прибита к асфальту. Но его желание, его порыв скрыться от дождя под крышей автомобиля разбивается в прах о чужой крик, раздавшийся где-то в стороне. Он напрягается, оборачивается в сторону крика. Вглядывается, отходя от своего автомобиля, медленно ступая в сторону источника. Но в какой-то момент понимает, идти ему никуда и не нужно, источник крика, точнее причина крика, появляется на его глазах, пытаясь сбежать по сырой прямой, сжимая в руках чью-то украденную сумочку и то, что Охотник не заметил, в другой руке, спрятанный чужой сумочкой, был пистолет. Но Охотник не видит, приняв человека или сказку, за то, что не доставит проблем и будет слишком безобидным. За того, на кого можно будет легко воздействовать не физически, но давить аурой опасности, которую он источал от себя. Охотник был опасным и любой, кто мыслил иначе, смотря в его глаза был глупцом. Он был хитер, умел расставлять ловушки, а главное, был терпелив и хорошо подготовлен физически, ведь охота не редко занимала больше, чем один день, долгий путь и перетаскивание не всегда мелких тушек заставили его адаптироваться, приобретая ту форму и силы, которыми он сейчас обладал.
И начинается игра, погоня, в которой он держится следом за тем, кто сам обратился теперь добычей. Жертва осталась позади, живая, ведь он срываясь с места слышал крики о том, что девушка или женщина стала жертвой ограбления, просила позвать помощь, тех, кто сможет принять меры. Один из таких был уже здесь, он успел передать по рации место, куда стоит подъехать ближайшему патрулю чтобы заняться пострадавшей. А сам он уверенно гнал добычу по ближайшим проулкам, вспоминая насколько прекрасно было гнать свою добычу, преследовать, играть с ней, прежде чем нанести последний, финальный в ее жизни удар. Выстрелить.
Погоня заводит их в один из тупиков. Преступник и без того напуганный собственным проступком, видимо только ступивший на этот путь, теперь стал зверем загнанным в угол. Видимо жизнь в городе, в благах цивилизации сильно повлияла на Охотника, раз он забыл, насколько опасен становится загнанный в угол зверь, ведь тогда за свою жизнь он боролся из последних сил. Но Охотник в себе уверен, он не видит угрозы, не чувствует для себя опасность, может это и играет с ним злую шутку. Когда загнанная в тупик добыча, наконец, оборачивается на мужской голос. Охотник медленно приближается, под плащом превратившись в напряжение мышц, готовый к броску, если вдруг преступник попробует сопротивляться. Охотник уже оценил его шансы, минимальны, если не случится чудо. И он уговаривает быть умнее, послушнее, предлагает бросить сумку на сырой асфальт и лечь лицом вниз, убрав руки за голову. Охотник вооружен, он держит пистолет в руках, но направляет его вниз, видя перед собой не угрозу, а зарождающуюся панику.
Угрозу он чувствует слишком поздно, так же, как и видит. Когда сумка из чужих рук все-таки падает вниз, Охотник прекрасно осознает свою собственную ошибку. Оценка опасности была не правильной, город усыпил его инстинкты, сделал самоуверенным, ведь в этих каменных лесах не так много того, кого следует опасаться такому, как он. И человек на против не соображает, он не думает, он видит угрозу себе и своей жизни и действует дрожащими руками, совершая второе преступление за один вечер, преступая очередную линию собственной совести, снижая шансы на "легко отделался". Выстрел звучит чужим приговором, двумя. Пуля обжигает где-то в животе, вспышка боли мешает ему понять, что произошло. Моргает, отпускает взгляд вниз. Его плащ распахнут, а белая ткань липнет к телу, быстро становясь красной, впитывая кровь. Он удивленно моргает, не веря в произошедшее. В неверии он накрывает пулевую рану рукой, прижимает, убирает руку, смотрит на ладонь. И правда красная. Возвращает обратно и щупает рану, терпит очередную вспышку, виной которой сам и стал. Вспоминает, примерно, что держал в руке этот...Пистолет, не понимает, какой калибр, чувствует лишь тепло, что медленно сочилось через аккуратную дырку в его теле. Поднимает полный удивления взгляд на преступника. Тот роняет в страхе от того, что сделал свой пистолет и бросается прочь, забыв все на свете, кроме собственных пяток, которыми сверкал так быстро.
Он проносится мимо, задевая ошарашенного Охотника плечом, того, теряющего силы, почти разворачивает от столкновения, но он хватается за что-то, сам не понимает за что. Что происходит дальше, он вообще запомнит слишком плохо. Плохо запомнит путь, которым будет рисовать за собой кровавый след. Плохо понимая, куда ведут его ноги, он пройдет путь от подворотни, до...Сам не понимал до куда. В идеале, стоило бы вызвать себе помощь, вызвать подкрепление, но рация забыта в машине, оставляя его один на один с собственной кровопотерей, которую он старался замедлить, прижимая к ране плащ. Кровь впитывала все, словно пожар. Он слабел, но шел, слишком упрямый. И когда нужна была помощь, он оказался вдруг наедине со своим ранением и внутренним голосом, что корил за расслабленность, за то, что тот прекратил охоту на зверье и всякую нечисть, став обыденностью, серостью, что выделялась на фоне остальных этим стремлением к справедливости, забыв обо всем на свете. Стрельба в тире не заменит игры с волками, в которых любая ошибка стоит жизни. Сколько лет он уже здесь, а уже стал ржаветь. И ему предстоит вычистить от ржавчины свои собственные механизмы, вспомнить все, выучив очередной урок через собственную боль.
Ноги продолжали вести, они еле волочились, пока в голове становилось все тише, мысли и голос внутренний угасал, постепенно, не сразу, шаг за шагом, с каждой потерянной каплей, которые с таким удовольствием смывал с земли дождь, отправляя жизнь в сливы между бордюрами, никаких улик, только брошенный пистолет, сумка, гильза и пуля. А где пуля. Он не знал, не чувствовал ее в себе, но сейчас, в этих обжигающих ощущениях он чувствовал в принципе плохо. Глаза уже не могли видеть четкую картинку происходящего. В них все плыло, темнело, зрение возвращалось на момент, фокусировалось, позволяя заметить дорогу и возвращалась расплывчатость, терялась четкость. Глаза заливал и дождь, мешая только сильнее. А он брел, сколько по времени, уже даже не понимал наверняка. Все смешалось в одно тягучее чувство жжения кожи. Ничего, кроме пульсации, кроме тепла что спешило покинуть этот тонущий корабль, его первая смерть будет очень нелепой, но смерть же и не выбирают. Но организм умирать не хочет, он полон отчаяния и цепляется за эту реальность, которая все равно бы вернулась. Но вы попробуйте объяснить это сознанию, упрямо ведущему его куда-то туда. В то место, где ему могут быть и не рады. Но главный вопрос звучал просто: а куда-то туда, это, в общем-то, куда все же?
Если его спросят, как он добрался и сколько времени потратил, он не ответил. Организм жил сейчас по сошедшим с ума внутренним часам, они то носились, как реактивные самолеты, то плелись, как неповоротливые аэропланы прошлого, слишком медленные и неуклюжие. Кто-то, кто вдруг станет свидетелем, скажет, что он прошел метров пятьдесят до нужного ему места, кто-то ответит, что он прошел километры и еще сколько-то метров сверху, действуя исключительно на упрямстве. Он не помнит ни лестницы, которая вела к дверям, короткой, но ему показавшейся слишком невыносимой. Не помнит, как нажимал на звонок, что отдавался с той стороны не раздражающим жужжанием, а элегантностью колокольчиков, который не торопил, но обращал внимание хозяина этого места на тех, кто явился по тому или другому делу. Не помнил, как окрасил чужую золоченную ручку своим собственным цветом, алым, когда пальцы оставили рану и поворачивали, давили надеясь, что дверь будет открыта и его, по какой-то причине, тут могли ждать. Надежда гибла последней, она вытекала с чужой кровью, когда он почувствовал слабость, когда даже упрямства вдруг стало недостаточно. Он подался вперед, так и держась за ручку двери, но прижался лбом к холодной мокрой от дождя поверхности. И замер так. уже морально смирившись с тем, что его ждет старт, что снова начнет все заново. Но мысли были не о том, что он сотворил глупость, не о том, что стоит быть осторожнее. На грани, почти пересекая эту черту между жизнью и смертью, пусть она и станет ему лишь кратким мигом, он думал о том, что не смог быть справедливым до конца, пусть наказал преступника муками совести, но ведь не поймал, не вернул чужие вещи. Смешно, думать о таких мелочах, когда держишься лишь благодаря чужой двери, упираясь в нее, готовый рухнуть вот-вот. Никакая справедливость тут не спасет, но, он же не мог уйти в эгоизм выживания, ломиться в чужие двери и требовать помощи. Он был Охотник, он почти воплощенная справедливость и желание делать все, что в его силах. И даже помирая, он будет твердить себе это до конца, пусть оно никому и не нужно. Да и, не лжец ли он, разве не эгоизм привел его к этим дверям, в надежде зацепиться и удержаться в жизни на дольше. Знать бы еще, что это за двери...
Стекло оставалось все таким же безразличным и холодным, но улицы Фэйбл-тауна, обычно замирающие в этот час, внезапно перестали быть пустыми. Из вязкого ночного мрака, насквозь пропитанного бесконечной весенней моросью, вынырнула высокая темная фигура. Она медленно вошла в полосу тусклого, желтоватого света, который лениво падал из окон мастерской на мокрый, зеркальный от дождя тротуар. Элизабет, стоявшая у окна, лишь на мгновение замерла, по своей многолетней привычке оценивая незнакомца. Она не вглядывалась в черты его лица, скрытые тенью, и не пыталась угадать походку — её взгляд, острый и точный, как кончик закаленной иглы, скользил по его одежде. Даже в этом скудном освещении она видела длину рукава, характерный наклон плечевого шва и то, как тяжело обвисала намокшая ткань, выдавая и вес воды, и добротность материала.
Встречают по одежке — для нее эта фраза была не пустой светской поговоркой, а профессиональным и жизненным кредо. Как бы приземленно или даже низко это ни казалось со стороны, именно гардероб позволял мисс Свон делать окончательные выводы о существе. Люди и сказки могли лгать, прикрываясь изысканными манерами или напускной уверенностью, но затертые до блеска локти, безупречно накрахмаленные манжеты или едва заметно болтающиеся, покрытые дорожной грязью пуговицы всегда говорили правду. Одежда пела для нее, раскрывая историю своего носителя без лишних расспросов. Ей не нужно было даже касаться сукна, чтобы понять, какой путь прошел этот человек. Это была её личная, самая увлекательная игра: наблюдать, рассматривать и выстраивать теории на основе едва уловимых деталей кроя.
Но сейчас игра не приносила привычного удовольствия. Мужчина двигался странно, рвано, тяжело переставляя ноги, словно каждый следующий шаг давался ему ценой невероятных усилий воли. «Пьяный?» — равнодушно пронеслась мысль в её голове, и Элиза отвела взгляд. Это её не касалось. В этом городе каждый нес свой крест, и она не собиралась становиться опорой для очередного полуночного гуляки. Эли просто не могла предположить, что эта темная фигура, ведомая лишь первобытным страхом и угасающим желанием жить, направляется именно к её дверям. Охотник и сам не осознавал конечной цели своего пути, он просто шел на свет, как мотылек с опаленными крыльями, интуитивно ища место, где время имело иную плотность.
Не касается. Интерес был потерян мгновенно. Решив, что фигура пройдет мимо, мисс Свон оставила ненужные попытки всматриваться в темноту. Она вернулась к своим заезженным, старым, как и та самая пластинка в проигрывателе, делам. Мелодия, знакомая до каждой царапинки на виниле, наполняла комнату, нарушая тишину уютной мастерской. Подошвы её мягких тапочек снова зашаркали по старому деревянному полу, унося хозяйку далеко вглубь помещения, где в полумраке, накрытая белой тканью, покоилась та самая незаконченная рубашка.
Её личное проклятие, её вечное искупление и надежда. Даже спустя сотню лет Элизабет так и не смогла завершить этот труд. Нити постоянно рвались под её пальцами, словно сама судьба протестовала против того, чтобы брюнетка поставила финальную точку и наконец-то завершила историю тем самым «долго и счастливо», которого так ждали в её сказке. Она надеялась. Изо дня в день, из года в год она подходила к столу и в очередной раз откидывала в сторону белое полотно, прикрывающее работу. Ткань плавно соскальзывала на пол, брошенная и забытая — она была не так ценна, чтобы заботиться о её сохранности.
Секунды медленно перетекали в минуты, ползли, как ползли по родной, до боли знакомой ткани подушечки её пальцев, скрытые от мира тонкими перчатками. Эли смотрела на эту рубашку, и в её глазах читалась нежность, смешанная с невыносимой тоской — так смотрят лишь на безвозвратно утраченных близких. Она винила себя, корила за отсутствие магической твердости и воли, которые могли бы помочь доткать последнее плечо. В её жизни не осталось ничего, кроме этой бесконечной работы и самобичевания. Любовь давно ушла в другой мир, и теперь все свои нерастраченные чувства мисс Свон вкладывала в иглу и челнок. Сегодня должна была быть очередная ночь борьбы с нитями, попытка изменить историю — свою собственную и историю всего мира. Она не знала, что по лестнице её дома уже поднимается тот, кто перевернет её жизнь с ног на голову.
После очередного глотка остывшего кофе пустая кружка была отставлена в сторону с глухим звуком. А потом раздался другой звук — более тяжелый, влажный удар о входную дверь. Между бровями мисс Свон пролегли глубокие складки. Она не до конца поняла, что это, но все равно обернулась, напряженно прислушиваясь. Ей могло просто показаться, музыка часто воровала звуки реальности, но дверной звонок — элегантный, напоминающий звон маленьких колокольчиков — развеял сомнения. Кто-то пришел. И этот кто-то стоял на её пороге в час, когда честные люди спят, а несчастные — ищут спасения.
Кто мог прийти? Эли была уверена: поздние визиты никогда не приносят ничего хорошего. Она уже не раз открывала двери в ночи, и каждый раз за ними стояла чья-то боль или беда. Но, несмотря на внутреннее сопротивление, она неуверенно пошла к прихожей. Шарканье тапочек затихло перед самой дверью. Ключ привычно щелкнул в старом замке, и дверь мгновенно начала открываться сама под тяжестью тела, что на нее давило. Незваный гость сделал все за неё — его слабеющие пальцы до сих пор не выпускали ручку, требуя впустить его внутрь.
Стоило убрать единственную стальную преграду, как он буквально ворвался в её жизнь. Но это не было красивым появлением героя — ноги его совершенно не держали. Если бы Эли не среагировала, он рухнул бы прямо ей под ноги, но такой исход напугал бы её еще сильнее. Заставляя свои хрупкие руки работать на пределе, она подхватила его, спасая от падения. Мужчина навалился на неё всей своей массой, и мисс Свон почувствовала, как её плечи принимают на себя огромный вес мокрого, пахнущего грозой и смертью человека.
Он был большой, пугающе тяжелый, пропитанный холодом городских улиц и грязью подворотен. Наверное, любая другая на её месте вскрикнула бы или отпрянула, но Элизабет видела достаточно. Это был не первый такой гость на её памяти, которого приходилось спасать, пусть сам он об этом и не просил. Тяжесть намокшего плаща, резкий запах пороха, дешевого табака и густой, железный аромат свежей крови ударили ей в лицо, вытесняя привычный запах лаванды и кофе. Её взгляд мгновенно сфокусировался на багровом пятне, быстро расползающемся по белой рубашке.
«Сюжет прерван», — пронеслось в её голове, словно приговор.
Она чувствовала, как от этого мужчины исходит вибрация справедливости — чистой, наивной и безжалостно поломанной, как игла о слишком грубую кожу. Его одежда шептала о лесах, о долгой погоне, о какой-то внутренней чести, которая привела его к этой нелепой дыре в животе. Для мисс Свон это не было просто ранением — это была сюжетная гниль, чужой, грубый обрывок текста, который кто-то вписал в историю Охотника, пытаясь закончить её здесь и сейчас.
Эли решительно отогнала шепот ткани, заставляя её оборвать рассказ о хозяине. Сейчас было не время для историй. Ей было все равно, человек он или персонаж — его нужно было спасать. Наплевав на грязь с его обуви и кровь, которая уже пачкала пол и её собственную светлую одежду, она прижалась к нему сильнее. Оставив мысли о чистоте на потом, она позволила его слабеющему телу опереться на неё.
— Вы меня слышите? Придите в себя! — заговорила она неожиданно громко.
Говорить было почти больно. Горло, привыкшее к долгому молчанию, сжималось, а связки протестовали. Она почти кричала, понимая, что этот порыв может закончиться тем, что она просто замолчит надолго. Но её это не волновало. Больше пугала мысль, что тело в её руках может внезапно стать холодным. Если он сказка — он переродится, но кто сказал, что Эли готова смириться с таким концом, даже если все начнется сначала?
Медленно, на подкашивающихся от его веса ногах, мисс Свон повела его вглубь мастерской. Из открытой двери в помещение ворвался резкий сквозняк, принося с собой запах мокрого асфальта и холод, который тут же начал вытеснять уютное тепло ателье. Но Эли было не до двери. Она тянула Охотника к дивану, впиваясь пальцами в ткань его одежды, в его бок, чувствуя под перчатками липкое и теплое. Он с трудом передвигал ногами, цепляясь за жизнь на одном лишь инстинкте.
Они рухнули на диван вместе. Элизабет, выбившаяся из сил, с трудом выбралась из-под его тяжелого тела, жадно хватая ртом воздух. Её дыхание было прерывистым, а в ушах пульсировал ритм джаза, который теперь казался неуместным и даже зловещим. Перевернув Охотника на спину, она оценила масштаб катастрофы. Красное пятно стало центром её мира.
— Поговорите со мной! Или хотите умереть? — вопрос прозвучал резко, а следом комнату наполнил влажный, неприятный звук рвущейся ткани.
Откуда в её маленьких ручках взялась такая сила? Трясясь от напряжения и адреналина, она разорвала рубашку, обнажая рану. Ей хватило секунды, чтобы понять: пуля внутри. Эли бросилась прочь, к своим заветным ящикам. Она лазала по ним, пачкая ручки мебели и деревянные поверхности горячей кровью, которая все еще оставалась на её перчатках. Былому идеальному порядку пришел конец, но сейчас это не имело значения.
Вернувшись, она резко упала на колени перед диваном, совершенно не заботясь о том, что на бледной коже завтра расцветут синяки. Она выглядела отчаянной, словно снова пыталась спасти того, кого спасти не удалось. Вещи — иглы, нити, флаконы — были брошены прямо ему на ноги. Обивка дивана безвозвратно портилась, впитывая кровь, которая и не думала останавливаться.
Элизабет прижала к ране первый лоскут ткани. Он был заранее заговорен на «нечувствительность» и «онемение». Это была её маленькая, тихая магия. Лоскут был как нельзя кстати, чтобы удержать Охотника в сознании, не дать болевому шоку забрать его. Но даже эта ткань не могла остановить ток жизни из его тела. Сначала нужно было убрать причину.
Свон прижала ладонь к ране через заговоренный лоскут. Не для того, чтобы сдавить сосуды, а чтобы почувствовать края. Ткань мучительно нашептывала ей о свинце, застрявшем где-то между волокнами его бытия. Её пальцы задрожали от гнева на эту металлическую несправедливость. Она не могла говорить, но губы её ритмично двигались, артикулируя: «Не смей. Слышишь? Твой узел еще не завязан».
Она схватила катушку золотой нити. Той самой, легендарной, предназначенной для королей. Сегодня она будет латать не мантию, а саму жизнь. Поймав его расфокусированный, блуждающий взгляд, Эли заставила его смотреть на себя. Её глаза, глубокие и древние, обещали боль, но обещали и продолжение пути.
— Смотрите на меня. Только на меня, — шептала она, стараясь перекрыть своим хриплым голосом шум дождя и завывания ветра из открытой двери.
Она вдела золотую нить в тонкую стальную иглу. Руки её теперь были пугающе спокойны и уверенны. Под аккомпанемент джазовой пластинки и ударов капель по подоконнику, мисс Свон приступила к делу. Она отодвинула лоскут, и золотая нить, проникая в рану, должна была стать инструментом спасения.
— Терпите. Не смейте уходить, — её слова были той единственной нитью, за которую Охотник должен был цепляться.
Игла вошла в плоть. Послышался едва уловимый, жуткий в своей обыденности скрежет металла о металл — это сталь коснулась пули. Элизабет прерывисто вздохнула, её лоб покрылся мелкой испариной. С помощью золотого волокна, которое начало едва заметно светиться, вступая в контакт с её Призванием, она начала медленно, миллиметр за миллиметром, вытягивать свинец.
Она видела, как искажается его лицо, как вздуваются жилы на шее. Лоскут-анестетик забирал лишь часть боли, оставляя Охотнику достаточно, чтобы он продолжал чувствовать себя живым, но слишком много, чтобы он мог это игнорировать. Эли продолжала тянуть, её дыхание становилось все тяжелее, смешиваясь с запахом озона и крови. Она не просто вынимала пулю — она вытягивала его из лап небытия, надеясь, что его упрямство и её нити окажутся сильнее смерти.
Каждый дюйм этой золотой нити был пропитан её волей. Она видела, как пуля нехотя покидает насиженное место, как сопротивляются ткани. Скрежет стал отчетливее. Элиза замерла на мгновение, поймав особенно болезненный стон мужчины, но тут же продолжила. Она знала: если она остановится сейчас, сюжетная гниль победит. А мисс Свон слишком долго ждала возможности хоть что-то закончить правильно, чтобы позволить этому Охотнику умереть на её диване.
Вы здесь » lies of tales » Прошлое » Я лью кровь на тебя // 03.04.1993
